День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Я пытался сообразить, что за «Рита». И только когда она распаковала товар с логотипом «Puma», я понял, что это молодёжный стёб или неумение читать по-английски.

Ну, это как джинсы Wrangler во все времена в России, и не только в России, называют Вранглер, хотя следует называть Рэнгле. Спасибо, что не Врунгель.

Надо сказать, что когда я закупался у Надежды, то почувствовал раздражение.

Меня подбешивало то, что некоторые люди в этом времени относились к товарам этих марок как к чему-то магическому.

Они их почти обожествляли, считали, что ношение западной одежды придаёт им особый статус и позволяет прикоснуться к «свободе», рассматривали как «знак приобщения к Западу».

Это просто одежда и обувь. Я покупаю их, потому что они удобные и качественные.

На этот раз Надежда положила мне в виде подарка одеколон «Консул» рижской фабрики «Дзинтарс».

Начинаю с душа, затем чистое нижнее бельё.

Бритьё. У меня в руках отличный станок «Жилет», крем для бритья, помазок и стаканчик стоит на полочку у раковины.

Я подглядел, что Горемыкин макал в горячую воду помазок и сам бритвенный станок.

Поэтому делаю всё то же самое. Щетина помазка от горячей воды становится более податливой, я развожу пену из небольшого объёма крема.

А потом круговыми движениями втираю пену. Втираю в щёки, в подбородок, в шею.

Начинаю бриться.

Натягиваю кожу, бритва оставляет полосу чистой кожи посреди белой пены на щеке сбоку.

Меня охватывает азарт. Понимаю, что в прошлой жизни благодаря почти одноразовым станкам со съёмными кассетами мужики утратили очень важный ритуал.

Работаю станком аккуратно, не торопясь, как брился, наверное, мой дед: тщательно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Ведь таким лезвием можно полоснуть себя по коже и оставить глубокую рану.

У станка нахожу фишку — можно менять угол наклона лезвия, подстраиваясь под тип щетины и чувствительность кожи, вращая ручку.

Мысленно хвалю себя, когда на лице больше нет белой пены.

Сегодня ни одного пореза, возможно, это признак того, что день и дальше будет складываться удачно.

В конце процедуры ополаскиваю лицо холодной водой. Закрываю глаза. Холод бодрит, трогаю подбородок, провожу ладонью по щеке, она скользит, как по стеклу.

Это приятное ощущение.

Настаёт очередь одеколона «Консул». Откручиваю крышку флакона, на нём нет распылителя.

Наверно, на производстве распылителей для духов можно сделать миллионы.

Флакон довольно тяжёлый, пробка — на резьбе. Откручиваю.

Подношу к носу, чуть втягиваю запах — вполне можно перепутать с дорогими и импортными.

«Дзинтарс». Это Прибалтика.

Посмотрим, понравится ли он Наташе.

Наношу на свежевыбритые участки лица.

Горит! Хочется орать, но я сдерживаю себя.

Надеваю джинсы. Футболку «Пума» с логотипом — натягиваю через голову.

Ткань садится на плечи, на грудь, и я вижу в зеркале: футболка обволакивает молодое жилистое тело как влитая, не висит, не топорщится.

Обуваюсь, подхожу к зеркалу. Остаюсь довольным своим видом.

Деньги, ключ от номера, цветы. Всё на месте. Пора.

Выхожу и спускаюсь вниз. В универсальном зале проходит концерт с участием фольклорных коллективов.

Вспоминаю, как украл цветы у джигитов. В следующем цикле надо будет купить два букета.

Один — Наташе.

Второй — для той девочки, которая застала меня в гримёрной и не закричала.

Вижу, как Марина нервно расхаживает во внутреннем дворике гостиницы за столиком.

Мне её даже немного жаль.

Она скользит по мне равнодушным взглядом, а затем смотрит в сторону входа в вестибюль.

Судя по всему, она ищет глазами Гришеньку. Связалась с уродом. Разворачиваюсь и иду в направлении ресторана.

Из-за плеча метрдотеля заглядываю в зал — и сразу вижу ту, кому предназначается роскошный букет в моих руках.

Наташа уже снимает белый фартук, будто сбрасывает с себя тяжёлый бронированный доспех.

Встречает мой взгляд, машу ей рукой, она чуть кивает — головой в сторону служебного входа.

Мол, давай встретимся там, я сейчас.

Киваю в ответ. Разворачиваюсь, выхожу на улицу через парадный, обхожу гостиницу с торца и выхожу к площадке, где я расплачивался с ней, когда она курила в первый день.

Она выходит через некоторое время в простом платье, волосы собраны, но несколько прядей выбились, и от этого она выглядит ещё более симпатичной.

— Это вам, сударыня!

Я протягиваю ей букет, а потом целую руку, едва прикоснувшись губами к кисти.

— С ума сошёл? — она с улыбкой отдёргивает руку, опускает глаза вниз. — Ты так больше не делай. Спасибо за цветы. Они очень… Мне никто никогда не дарил такого огромного букета.

На её щеках появляется румянец, я вижу, что ей очень приятно.

— Пожалуйста, я рад, что он тебе понравился. А что не делай-то?

— Не целуй рук.

— Это ещё почему?

— Не принято так, будто сам не знаешь.

— Как так?

— Ну не знаю, как-то по-дореволюционному.

Я улыбаюсь в ответ.

— Хорошо. Буду по-революционному.

— Не умничай.

— Пойдём? — спрашиваю её и подставляю руку.

Она охотно берёт меня под руку.

— Ты тут по комсомольской линии?

— Если честно, то нет, — меня так и подмывает рассказать, кто я и откуда, но понимаю, что буду выглядеть в её глазах сумасшедшим. — Просто обычный студент.

— Ага, студент. Обычному студенту в нашу гостиницу не попасть.

— Ты меня раскусила, я не обычный.

— И в чём же твоя необычность?

— Ну, например, тем, что в следующий раз я тебе подарю ещё больший букет, но уже из красных роз.

Она снова опускает голову, улыбается — и мне кажется, что эта улыбка сразу делает мир вокруг чуть светлее.

— Дуралей, не стоит тратиться. Наверно, он целое состояние стоит.

— Нет, пустяки. Где ты живёшь?

— Тут недалеко, можно пару остановок на автобусе, а можно пешком.

— Как ты пожелаешь…

— Я бы прошлась.

Мы не спеша идём по тротуару, не спеша.

— Устала? — спрашиваю.

— Немного.

— Представляю, что означает твоё «немного», я знаю, что у тебя сложная работа и к концу смены ты можешь пройти десять километров.

— Всё-то ты знаешь.

— А что, разве не правда?

— Это правда, — отвечает моя спутница и начинает рассказывать про свою работу, про подносы, которые кажутся неподъёмными к концу смены, про гостей, которым всегда «чуть-чуть не так», про то, как иногда хочется просто сесть, и вредное начальство, требующее выполнения плана.

В её словах нет обиды на свою жизнь — только усталость и жизненный опыт.

Она смотрит