Фармазон - Дмитрий Шимохин

Я коротко кивнул. Это было предсказуемо.

— Уличный разбой столько не приносит, Гриша, — роняя слова, словно камни, произнес я. — Кошельки в подворотнях да щипачи на рынках — это копейки. Откуда шли основные деньги?

Рябой тяжело задышал.

— Скупщики… — сипло выдохнул гость. — Барыги. Вся верхушка под Иваном Дмитричем ходила. Они все заносили.

— Плата за спокойствие?

Григорий слабо кивнул. На его землистом лбу проступила блестящая испарина.

— Козырь им покой давал. Если залетные решали барыгу тряхнуть, наши их быстро в Фонтанке топили. Ну и легавые…

Бандит прервался, зашелся булькающим, надрывным кашлем. Скрутился на матрасе, обхватив зашитый живот обеими руками, пережидая вспышку боли.

— Иван Дмитрич сам платил, кому надо, — продолжил он, тяжело отдышавшись. — Околоточному нашему, Никифору Антипычу. Четвертную в месяц, стабильно. А легавый глаза закрывал, когда ворованное телегами сгружали.

Многое я и так знал, Рябой только подтвердил.

Схема вырисовывалась предельно понятная. Полиция кормится с рук, криминал обеспечивает силовую поддержку теневого бизнеса. Ничего нового за сто лет не придумали.

— Козырь лично по барыгам бегал? — прищурился я, выстраивая логистику.

— Не по чину. — Рябой поморщился. — Мелюзгу гонял. Хвост у нас такой крутился. Щуплый пацан, из молодых. Вот он все явки знает, кому, когда и сколько передавать.

Оставшаяся четверка старших жиганов может сколько угодно рыть землю. А вот этот Хвост — настоящий золотой ключик к скупщикам.

— С легавыми понятно. — Я чуть наклонил голову, ловя взгляд гостя. — А наверх Иван Дмитрич заносил? Иванам каким-нибудь долю малую отстегивал? Ты, часом, не знаешь?

Григорий дернулся, словно от удара, и тут же болезненно зашипел, инстинктивно прижав ладонь к пузу. Его взгляд, до этого смотревший прямо, вдруг заметался и уперся в пыльные доски пола.

— Не ведаю, — хрипло выдавил он, старательно избегая смотреть мне в лицо. — Иван Дмитрич такие дела ни с кем не обсуждал. Ни под кем он не ходил… Сам по себе держался.

Григорий врал. Врал так топорно, что это читалось в каждом дерганом движении. Одно упоминание об иванах испугало его.

Давить я не стал.

Но сделал в памяти глубокую зарубку. Этот вопрос мы отложим до лучших времен, когда обрастем достаточным весом.

— Добро, — ровно произнес я, отсекая эту тему.

Поднявшись с перевернутого ящика, отряхнул невидимую пыль с колен. Разговор был окончен так же резко, как и начался.

— Ладно, отдыхай, Гриша, — без эмоций произнес я, глядя на него сверху вниз. — На сегодня с тебя хватит. Копи силы.

Шагнув в сторону, подхватил заранее принесенную стопку вещей — чистую холщовую рубаху и широкие темные порты на завязках. Небрежно бросил одежду прямо на продавленный матрас, рядом с побелевшими пальцами бандита.

— Одевайся. Голышом ты тут долго не протянешь, а мне совершенно не с руки, чтобы ты от сквозняка простыл. Дорого ты мне обошелся.

Рябой растерянно моргнул, переводя тусклый взгляд с тряпья на мое непроницаемое лицо. В его жесткой, звериной системе координат происходил серьезный сбой. По всем понятиям, вытащивший его с того света должен был немедленно выставить счет и заставить целовать крест. А эта сухая, подчеркнуто бытовая забота, в которой не было ни капли человеческого сочувствия, лишь голый хозяйский прагматизм. Он просто не понимал, как реагировать на такое отношение.

— В том углу, под скосом крыши, стоит пустое ведро. — Я кивнул в густую тень. — По нужде — туда. На двор до ветру тебе бегать рано, по ступеням растрясешься. Швы разойдутся — обратно штопать Зембицкого звать не стану, так сдохнешь.

Развернувшись, направился к чердачному люку. Старые доски тихо скрипнули под тяжестью сапог.

— Сейчас пацанов пришлю, — бросил я через плечо, берясь за деревянную ручку створки. — Принесут горячего с кухни, как лепила велел. Поешь и спи.

Взявшись за край тяжелой деревянной ляды, я бросил последний, короткий взгляд на своего гостя. Григорий сидел на матрасе, судорожно комкая в худых, трясущихся пальцах чистую рубаху. В тусклом сером свете окна его заострившееся лицо казалось посмертной маской. Сейчас передо мной находился просто сломленный, сбитый с толку мужик, чья привычная вселенная только что безжалостно схлопнулась до размеров пыльного угла. В его расширенных, неотрывно следящих за мной глазах отчетливо читался первобытный, почти суеверный ужас.

Я не стал мешать его размышлениям. Пусть переваривает.

Крышка люка с глухим, тяжелым стуком рухнула на место, намертво отсекая чердак от тепла и звуков остального мира. Оставшись в холодном полумраке абсолютно один, наедине с чужими шмотками и ведром в углу, бывший громила окончательно понял свое место в новой пищевой цепи.

Интерлюдия

Спасский околоток встретил Никифора Антипыча густым, спертым духом. Здесь пахло так же, как и во всех полицейских управах империи: чернилами, сургучом, прелым сукном мокрых шинелей и застарелым человеческим потом.

За исцарапанным казенным столом, мрачно уткнувшись в кипу бумаг, сидел местный околоточный надзиратель Сидор Карпыч — грузный, с одутловатым лицом и мешками под глазами. Настроение у хозяина кабинета было паршивое, что читалось по яростному скрипу пера.

Антипыч, стряхнув с фуражки холодную петербургскую морось, переступил порог и по-хозяйски притворил за собой дверь.

— Бог в помощь, Сидор Карпыч, — густым, приветливым басом произнес он.

Рука Антипыча нырнула за пазуху и с глухим стуком водрузила на стол пузатую, запотевшую с холода бутылку смирновской, заткнутую сургучной пробкой. Следом на заляпанную чернилами бумагу лег небольшой, но увесистый кулек с ветчиной. Хозяин кабинета оторвался от документов. Тяжелый взгляд потеплел, ноздри хищно дрогнули, уловив мясной дух.

— И вам не хворать, Никифор Антипыч, — буркнул он, торопливо сдвигая бумаги на край стола. — Какими судьбами в наши края? Никак по делу?

— По нему, родимому. — Антипыч придвинул к себе расшатанный венский стул и грузно опустился на сиденье. — Нужна мне твоя помощь, Сидор Карпыч. Дело пустяковое, но деликатное. Шум поднимать не с руки.

Никифор Антипыч выдержал театральную паузу, пока хозяин кабинета ловко скручивал сургуч с горлышка и разливал прозрачную жидкость по мутным стаканам. Выпили не чокаясь, крякнули, зажевали ветчиной.

— Ищу я одного шкета, — небрежно, словно между делом, начал Антипыч. — С Апрашки следок потянулся. Паршивец мелкий, кудрявый, Бяшкой кличут. Обитает, по слухам, на твоей земле, в