Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

Он гнал от себя эту параноидальную мысль, но она время от времени возвращалась. Раньше сетевое общение было особым дополнением к реальной жизни. Никандров помнил, как тогда Сеть заполонили странные дневники и форумы с фотографиями – и все гадали, соответствует ли изображение действительности.

То есть собеседники представлялись именем и картинкой – среди которых были Сократы и Платоны, певицы и актрисы. Нет, были и такие, что ограничивались котятами, собаками, рыбками или просто абстрактной живописью.

Никандрова занимало то, как человек, которого воспринимали более красивым, чем он есть на самом деле, переживает разочарование личной встречи. Казалось, что эта мода должна пройти с появлением дешёвых каналов стереовидения, но нет – актёры и актрисы никуда не делись. Страсть, как говорил дед Никандрова, к «лакировке действительности» оставалась при своём.

Когда он поделился своим давним недоумением со Стариком, тот ответил, что на его памяти очень много мужчин использовали женские лица и фигуры. Они делали это по разным соображениям – из осознанного и неосознанного маркетинга и оттого, что так проще расположить собеседника к себе.

– Есть ещё масса деталей, – сказал тогда Старик, – что не делает этот случай простым. Ведь тогда стало ясно, что личное знакомство является венцом сетевых отношений, – так думали много лет, а оказалось, что людям вовсе не нужна реальность и чужое дыхание, чужой запах, тепло и лицо. Это тогда все думали, что есть такая проблема самоидентификации в Сети – со множеством стратегий. Это и была большая проблема – большая, как слон. И вот когда мы ощупывали хвост этого слона, главное было не распространять выводы дальше того, что мы держим в руках.

Например, были разные традиции и группы – иногда доминировал один мотив, а иногда – другой.

Теперь слон исчез – и мы всё равно не можем прикоснуться друг к другу, – закончил Старик. – И вряд ли мы теперь узнаем, как там на самом деле. Хороший процессор так синтезирует изображение на экране, шевелит губами в такт и моргает глазами, что мы все решим, что ты – Никандров, обходчик Никандров.

А на самом деле ты – женщина, что спасается от скуки в заброшенной библиотеке…

* * *

Буквы всё так же летели через спутник, складываясь в слова и предложения.

Обходчик хотел выучить ещё какой-нибудь язык – например, язык Герды. Это было не очень сложно – много учебников всё ещё лежало в Сети.

Впрочем, сайтов в Сети становилось всё меньше, но некоторые серверы имели независимые источники энергии, и пока от человечества оставалась его история. Эксабайты информации, энциклопедии, дневники и жизнь миллиардов людей – он читал рецепты, по которым никогда бы не сумел ничего приготовить, рассказы о путешествиях, которые никогда не смог бы совершить, видел фотографии давно мёртвых красавиц и их застывшую любовь, купался в этой истории и знал, что никогда не сможет проверить, реальны ли его собеседники.

Роман с Гердой развивался – он прошёл свою стремительную фазу, когда они сутками сидели, стуча по клавишам. Теперь они стали спокойнее, к тому же тайна приучила их к осторожности.

Они не боялись потерять собеседников: вдруг боты, когда их раскроют, исчезнут, – тут было другое: они просто не были до конца уверены в догадке.

Цепь домыслов, вереница предположений – всё, что угодно, но не точный ответ.

* * *

Собеседники продолжали рассказывать друг другу истории. Иногда они снова принимались играть в «веришь – не веришь».

Нужно было стремительно проверить истинность истории, вытащить из бесконечной Сети опровержение – или поверить чужой рассказке.

Однажды речь зашла об одиночестве. Доктор подчинил себе военно-картографический спутник и принялся искать следы других людей. Он выкладывал сотни снимков – и ни на одном не было жизни.

Вырастал куст, падала стена заброшенного дома, но человека не было нигде.

* * *

Тогда они раз и навсегда договорились о своей смерти – и о том, что если кто-то исчезнет, то остальные не будут гадать и строить предположений.

Обходчик просто согласился с этим, ведь речь о смерти вели Старик и Доктор. Доктор где-то нашёл никому не известную цитату. Там, в давно забытой книге, умирающий говорил: «Это не страшно», приподнимался на локте, и его костистое стариковское тело ясно обрисовалось под одеялом. «Вы знаете, не страшно, – говорил этот старик. – Бо́льшую и лучшую часть жизни я занимался изучением горных пород. Смерть – лишь переход из мира биологического в мир минералов. Таково преимущество нашей профессии, смерть не отъединяет, а объединяет нас с ней».

Старик, услышав это, негодовал:

– А вы туда же, как смерть с косой?

– Ну почему сразу – как смерть?! Как духовное возрождение.

– Ну да, возрождение! Сначала мёртвой водой, а потом живой. Только про живую воду оптимизма все отчего-то забывают.

– Да, знаете, окропишь мёртвой водой-то, оно лежит такое миленькое, тихонькое… Правильное.

– Знаю-знаю. Оттого и говорю с вами опасливо. Хоть я и старенький, пожил, слава богу, но хочется, чтобы уж не так скоро мне глаза мёртвой водой сбрызнули. Вы говорите, как смертельный Оле Лукойе.

– Старенький в двадцать лет? Быстро у вас течёт время в Поднебесной. Не желаете, значит, духовно возрождаться? Ладно, вычёркиваем из списка.

– Да уж. Я как-нибудь отдельно. Мы с вами лучше о погоде.

– Вы прямо как та женщина на кладбище, что мертвецов боялась. Чего нас бояться?

– А может… Э-э… напиться и уснуть, уснуть и видеть сны?..

– Подождите, я подготовлюсь и отвечу. Коротенько, буквально листах на пяти с цитатами и ссылками. Сейчас, только воду вскипячу.

Никандров в этот момент вспомнил, как говорил о смерти его отец.

А говорил он так:

– В детстве меня окружал мир, в котором всё было кодифицировано – например, кто и как может умереть. При каких обстоятельствах и от чего.

Был общий стиль во всём, даже в смерти. Незнание этого стиля делало человека убогим, эта ущербность была сразу видна – вроде неумения настоящим гражданином различать звёзды на погонах. Ты вот знаешь, что такое «различать звёзды на погонах»? Сейчас и погон-то нет.

Ну а то, сынок, что правители страны не умирали, делает бессмертие если не доступным, то доказанным.

Смерть удивляла.

После эпидемии, подумал Никандров, смерть перестала удивлять кого угодно.

* * *

– Как раз одиночество смерти мне отнюдь не неприятно, – сказал Старик. – Смерть отвратительна в людской суете, в вымученных массовых ритуалах и придуманной скорби чужих людей. Но теперь нам легко избежать массовых ритуалов.

– Это вы говорите про посмертие, – возражал Доктор. – А я –