Вольные стрелки 3 - Николай Петрович Марчук

запас СССА! — вывалил я очередную порцию лжи. — Там сорок тонн золота высшей пробы в слитках, я смогу сделать так, что вы их легко оттуда вывезите. Забирайте себе все, дайте мне всего одну тонну и помогите сделать гражданство какой-нибудь европейской страны!

На лице светловолосого палача застыла гримаса непонимания будто бы он только что услышал какое-то откровение. Ну, что проняло засранец? Купился? Давай уже расстёгивай мои кандалы и покатили в Африку выкапывать золотой клад и ловить неуловимых агентов КГБ. Давай, решайся!

— Вы удивительный человек Петр, — мотнув головой, как бы сгоняя пелену наваждения протянул палач, — вы так уверенно и проникновенно это говорите, что даже я вам поверил.

— Потому что это правда! — тут же выпалил я. — А еще, потому что вы умный и здравомыслящий человек!

— Когда убили моего отца, то в доме были найдены следы крови его убийцы, вы занимали стрелковую позицию возле окна, вас ранило щепками от рикошета пули о подоконник. Генетически анализ этой крови совпадает с вашей кровью господин Чехофф. Так что вы и есть тот самый человек, который убил моего отца, а все что вы только что мне наговорили — это всё враньё! Вы — лгун!!! — длинноволосый блондин щелкнул каким-то тумблером на приборе от которого к моему телу шли провода и у меня в голове взорвалась осколочная граната.

— А-ааа!!! Сукааа!!! — протяжно заорал я.

Боль была такой сильной и всепоглощающей, что сдержаться от криков не было никаких сил. Моё тело буквально было объято невидимым огнем, а в тех местах, где в плоть вгрызались зубчатые датчики полыхали жерла вулканов, из которых выливалась невидимая лава.

— А-ааа! У-ууу!!! — громко орал я, стискивая зубы и плюясь слюной.

Боль рвала и терзала меня все сильнее и сильнее, хотя, казалось бы, ну куда еще сильнее, ан нет оказывается и у боли есть свои неизведанные горизонты, за которые даже я за всю свою полную на боль и страдания жизнь никогда не заходил. Я с такой силой сжал зубы, что часть из них не выдержала нажатия и пара зубов раскрошились, рот наполнился кровью и в следующее мгновение я выплюнул в сторону своего мучителя целый фонтан кровавых брызг вперемешку со слюной и зубным крошевом.

Тумблер щелкнул обратно ублюдок Ван дер Гельц — младший вытер тряпкой кровавую юшку со своего фартука и широко улыбнулся мне:

— А вы отличный экспонат мистер Чехофф, держитесь очень хорошо, даже сосуды в глазных яблоках особо не полопались. Прямо, браво!

— Ты сдохнешь в муках сраный ублюдок! — прохрипел я через силу.

— И не надейтесь, — гаденько ухмыльнулся блондин, беря в руки небольшой цельнометаллический молоток со стола. — А теперь старая, добрая классика! — мучитель широко размахнулся и ударил меня молотком по коленной чашечке левой ноги.

Хрясь!!! В моём колене что-то отчетливо хрустнуло, и острая волна дикой боли взметнулась вверх по ноге, оттуда ударила огненной вспышкой в голову.

— Бляяяя! — заорал я по-русски. — Сдохнешь тварь! Ты обязательно сдохнешь!!!

Новый удар в тоже место и вновь вспышка боли, но еще сильнее предыдущей, еще одна молния в мозг, от которой пошла цепная реакция по всему телу, острые когти боли рвали каждую клетку моего тела, выкручивая и сжигая нервные окончания в приступе неимоверных мучительных страданий.

Как же больно, черт возьми, как же больно!!!

— А-ааа!!! Больно-ооо!!!

Чем больше я кричал от боли, тем шире становилась улыбка на лице моего мучителя, его буквально колбасило от восторга, который он испытывал. В какой-то момент длинноволосый палач не удержался, начал приплясывать высоко выбрасывая ноги вверх в каком-то подобии канкана и громко петь какую-то песню на немецком языке весьма похожую на военный марш.

Чертов ублюдок вырвал мне плоскогубцами ногти на правой руке, а под ногти на левой руке засунул толстенные иглы, разрезал кожу на груди и поочерёдно плескал туда жидкостью из стеклянных банок, которые оказались уксусной кислотой и чем-то еще не менее убойным. Когда я отрубался он приводил меня в чувство с помощью нашатыря и вновь продолжал свои издевательства. Чтобы я не голосил и не забрызгивал его слюной и кровью мне в рот засунули кляп. Когда мучитель уставал кромсать моё тело, то он включал тумблер на своём садистском приборе и тогда меня пронзали удары электрического тока, которые разливались по моим жилам жидким огнем из-за чего становилось настолько больно, что мозг отказывался это принимать и вырубался, но меня скоро приводили в чувство и пытка продолжалась вновь.

Я умирал от боли, меня воскресали, чтобы убить вновь. И так раз за разом, раз за разом. Мучили, я умирал от боли, меня воскрешали, чтобы вновь убить. Пытка продолжалась вечность, целую вечность боли и страданий.

Младший Ван дер Гельц был виртуозом пытки, маркиз де Сад по сравнению с ним школота который только и умел что кошек мучать да девок гулящих за сиськи дергать, а это прям маэстро садизма, вон как разошелся, я и не знал, что можно испытать такую боль после которой кажется что буквально душа вылетела из тела настолько ей больно было оставаться в рвущейся от страданий и мук плоти.

В какой-то миг пытка неожиданно прекратилась, меня отстегнули от стены, бросили на пол. Из того положения в каком я находился мне были видны лишь ноги зашедших в комнату людей. Много ног, если у каждого по две ноги, то в комнате сейчас находится… сколько? В моей голове тьма и полная разруха, прикинуть сколько человек сейчас в комнате я так и не смог, если ног больше восьми, то сколько человек? Двое, трое, пятеро?

Вот так пытками и ломают человеческую, разумную сущность. Человека долго бьют, бьют и в итоге забивают до состояния полного, безграничного отупения, когда жертве становиться плевать на всё, включая собственную жизнь. Человек превращается в безвольную тряпку, о которую можно вытирать ноги и безнаказанно делать с ней все, что хочешь, а жертва будет лишь бездумно хлопать глазами и не выказывать ни малейшего намека на сопротивление.

Я вспомнил угрозы сынка Ван дер Гельца на счет моей задницы и негров со здоровенными елдаками и понял, что сейчас для меня начнется самое страшное. Хоть в теле и была бездна, а в голове такая пустота, что взорвись рядом артиллерийский снаряд я бы даже ухом не повел из-за безразличия ко всему и всем.

Всё человечное, что было во мне мой палач своими изуверскими пытками не смог убить во мне. Осталось кое-чего, что нельзя было выжечь даже каленым железом. Во мне осталась злость. Злость!