Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

выполняли на двести шестьдесят лет позже современного ему времени в человеческом летоисчислении, а еще знали: поблизости, что удобно, живет учитель арифметики Иоганн Фаульхабер, тот, кому предназначалось одно из его рекомендательных писем.

Там и сям можно было увидеть вырезанную на деревянных балках и высеченную в некоторых камнях фразу «Ulmense sunt mathematici»[31]. Возможно, поэтому ульмцы не умели проносить в ворота длинные балки[32], но в хрониках Внешнего министерства зафиксированы за три столетия пять миссий в этом городе-лабиринте с увенчанными остроконечными фронтонами фахверковыми домами, сгрудившимися вокруг круто устремленного вверх собора, будто цыплята вокруг суровой серой наседки. При этом Мы не следовали монотонной логике течения времени, принятой у человеков. Ведь о том, что времена, якобы следующие одно за другим, те мириады отрезков, которые, как сантиметры на измерительной рулетке, заполняют большую хронологическую ленту, могут отделяться друг от друга и перемешиваться в вихре, словно руками гигантского жонглера, однажды ясно написал и Декарт: «Всякое время жизни может быть поделено на бесчисленное количество частей, из которых каждая никоим образом не зависит от других». Так обстоит дело с человеческим временем для любого из Нас. А значит, нигде в хрониках человеков не упоминавшуюся гениально-безрассудную портниху Карлу Лагентрой, впавшую в безумие в год Французской революции, Мы посещали, лечили и умиротворяли в этом запутанном городе спустя долгое время после того, как пеклись о так называемом Эйнштейне, который с двадцатых годов их так называемого двадцатого века значится во всех энциклопедиях и вошел в Золотую книгу Внешнего министерства как необычайно опасное, но вместе с этим и необычайно элегантно завершенное дело.

У Декарта Мы, впрочем, ощущали ту же неукротимую умственную энергию, что была и у ульмского малыша Альбертля Эйнштейна, пришедшего в этот закрытый на засов мир в один солнечный пятничный полдень 1879 года по летоисчислению человеков с таким мощным кубовидным затылком, что врач еле успокоил молодую мать. Внешнее министерство встревожилось лишь пятнадцать лет спустя, когда мечтательный интеллект находящегося в пубертатном периоде Эйнштейна обогнал световой луч, так что портрет несносного ульмского подростка вдруг мелькнул в одной из самых спокойных медитативных зон Красшгатхора. Для человеков такое можно сравнить только с мальчишеской выходкой, когда солнечный луч, отраженный в карманном зеркальце, или юркий луч лазерной указки надоедливо шмыгает, мигая, в почтенных высших сферах какого-нибудь церковного собора или важного заседания кабинета министров, проникнув сквозь метровой толщины стены считавшегося абсолютно надежным бункера без единого окна, сквозь оболочку из Другой Материи, в которую Мы замкнули мир Декарта и его соплеменников.

Именно о таких оболочках скромного ансамбля планет, вращающихся вокруг земного Солнца, большинство из которых абсолютно непригодны к использованию и наказаны в высшей степени своеобразным, суровым климатом, вскоре часто заходила речь в разговорах Фаульхабера с Картезием. Учитель арифметики жил в узком, но высоком доме, где по низким этажам, подобно визжащим метеоритам и блуждающим малым кометам, вихрем носились дети, по меньшей мере дюжина. В полукруглой комнате, где шагу негде было ступить из-за книжных стеллажей и трех больших загроможденных рабочих столов, математик сидел, словно паук в паутине своей учености и одержимости мастерить (судя по всему, он со страстью конструировал модели осадных орудий и противостоящих им оборонительных сооружений, будто играл в шахматы с самим собой). У вошедшего юноши, который показался ему скорее солдатом, чем коллегой-ученым, он сразу же осведомился – поскольку у того были недурная шпага и рекомендательное письмо от великого военного гения княжества Оранж, – известно ли ему имя учителя фехтования Лудольфа ван Цейлена.

–Я посетил знаменитую могилу ван Цейлена, – ответил Декарт, – когда был в Лейдене у его бывшего ученика Снеллиуса.

–И на надгробном камне действительно выбиты все тридцать пять знаков после запятой, которые он вычислил? – поинтересовался учитель арифметики, а его карие глаза под необычайно выпуклым лбом смотрели на приезжего юношу испытующе.

–Лудольфово число, да, тридцать пять знаков приближения по верхней границе, тридцать пять знаков по нижней границе, внутри круга, а по окружности выбиты средние значения этих тридцати пяти знаков.

–Сколько вы можете назвать по памяти?

–3,1415926535.

–То есть десять после запятой, ага. – Теперь Фаульхабер выглядел дружелюбнее и, пощипывая бороду, казался удовлетворенным. – Возможно, вы знаете, что меня называют немецким Архимедом? У меня тут есть интересный листок – скажите, вам это знакомо?

На латыни он говорил коряво и с ошибками, но объясниться мог. Он резким движением положил перед Картезием чертеж, на котором в правую дугу окружности вонзался треугольник, острием направленный влево, как наконечник стрелы в мыльный пузырь. Кончиком пальца Фаульхабер постучал по линии, соединявшей точки пересечения сторон треугольника с окружностью.

–Одна из квинтильонов сторон, – невозмутимо сказал молодой солдат.

–И каким образом мы ее вычислим?

Но Фаульхабер, наполовину поднявшись, уже улыбался. Cпинку его стула из темного дерева завершали резные мужские головы размером с кулак, и мужчины эти были, вероятно, далеко не дубиноголовы, однако головы крайне мало походили на античных ученых, какими те в свое время являлись Нашему взору (двое из них не сказать чтобы платонические клиенты).

–Из четырех вычтем длину стороны многоугольника с половинным числом вершин, извлечем квадратный корень…

–Merci bien[33], достаточно, юный коллега, gratias ago![34] – Теперь Фаульхабер, стоя в полный рост за своим столом и сияя от радости, положил на лист с нарисованной дугой окружности маленькую книжечку. – Я хотел бы подарить вам этот небольшой труд и попросить, коли задержитесь в городе подольше, рассказать мне о вашем впечатлении.

На обложке значилось «Cubicossischer Lustgarten»[35], и с этого сборника математических задач, вышедшего из-под пера учителя и с благодарностью принятого Картезием, началась череда занимательных совместных занятий математикой, где они изъяснялись на невыразимом смешении исковерканных латыни, немецкого и французского языков, понять которое даже Нашему брату было нелегко.

4

С тех пор как Нам довелось глубже заглянуть в сладостные муки Манфреда, сложные и запутанные, как кубические уравнения, Мы больше сочувствуем ему, когда он сталкивается с живой Сабиной в лабиринте улочек своего города, напоминающего, на Наш взгляд, как старый Ульм, так и лабиринт для лабораторных крыс. В конце концов, ночная сцена с разделочным ножом внушала уважение, и, невзирая на то, что в поисках Нам теперь, похоже, не пройти мимо давней школьной подруги, похожей на Аду, Мы склонны немного помочь Манфреду продвинуться в отношениях с ней, хотя гласисы, сторожевые башни, бастионы и редуты, воздвигнутые ею вокруг себя, чрезвычайно впечатлили (и раззадорили) бы создателя фортификационных сооружений Фаульхабера.

Только что забрав после ремонта благородный темно-зеленый старый спортивный