1977 - Александр Александрович Скок

Глава 7

Я скосил взгляд на толстого. Его глаза были направлены на грудь Рыжего, но, казалось, смотрел он куда-то гораздо дальше, сквозь него, в какое-то мрачное пространство внутри своей головы. Лицо застывшее, мысли где-то далеко.

«Бобик» резко тряхнуло на кочке, и я подскочил, чуть не приложившись затылком о низкий потолок.

Телефон. Мой телефон. Я должен его вернуть. Не знаю, почему это так завладело мной именно сейчас, но мысль казалась важнее всего остального. Современный человек сросся со своим телефоном, как с частью собственного тела. Он больше чем просто предмет, он – продолжение тебя. Потеряешь его – и словно какая-то часть исчезает, вырвана с мясом. И от этого… от этого становилось неуютно.

Даже в этой тесной клетке, где пахло холодными металлом и чужой одеждой, потеря телефона почему-то ощущалась сильнее всего. Как зубная боль, которая не дает покоя, даже если вокруг рушится мир.

Если бы кто-то вздумал заглянуть в мою душу, как в беззвездное ночное небо, в надежде разглядеть там что-то сокровенное, спрятанное от посторонних глаз, и если бы, отважившись, поскреб ее пальцем, стирая нагар прожитой жизни, то нашел бы там еще один смысл моего отчаянного желания вернуть телефон. Мне нужно было попрощаться.

С прошлым. С той жизнью, которая еще утром казалась незыблемой, как гранитная плита. Хотелось заглянуть в эту крошечную форточку – экран с диагональю несколько дюймов, которая вдруг стала важнее всего остального. Посмотреть в последний раз на Юльку, как она смеется на даче, на фото с дня рождения, на прошлый Новый год, когда все еще казалось простым и правильным.

Телефон был не просто вещью. Он был мостиком в мой прежний мир. В мир, который я мог оставить позади раз и навсегда. Прощальный взгляд, вот и все. Потому что впереди меня не ждало что-то похожее на хеппи-энд. Впереди было другое. Советская тюрьма. Словно холодное бетонное здание уже воздвигалось где-то в моей голове, и его стены давили, давили все сильнее.

Смартфон в руках милиции – это даже не проблема, это катастрофа. Я видел, как разворачивается эта цепочка событий: сначала телефон передадут в КГБ. Те изучат его с таким рвением, будто это ключ от сейфа, где спрятана мировая власть. Потом телефон отправится в какой-нибудь НИИ, где его разберут до винтика, до микросхемы, до молекулы пластика. Его изучат, проанализируют, и что дальше?

СССР получит технологическую базу, которой не должно быть еще десятилетия. На свет появятся изобретения, которые, по всем законам времени, мир должен увидеть не раньше 2000-го или 2010-го, не знаю. Но они появятся. И вряд ли для чего-то мирного. Министерство обороны подхватит их, как ребенок новую игрушку, и начнет играть.

Техническое преимущество СССР над остальными странами вырастет, как снежная лавина. Начнется гонка вооружений. Или, что хуже, все это станет искрой для мировой войны. Апокалипсис? Вполне возможно. И все это из-за одного телефона. Моего телефона.

Я должен его вернуть. И не просто вернуть, а избавиться от него. Забрать у толстого, а потом выбросить куда-нибудь, где его никто никогда не найдет.

Но вот в чем юмор: стоит ли думать о будущем, если у меня самого его, кажется, больше нет? Ага, смешно.

Телефон нужно отобрать. Силой. Здесь и сейчас. Другого шанса не будет – судьба ничего не дает на второй круг. Я смотрел то на Рыжего, то на Цыгана, то на толстого. Трое против одного. Не самая удачная арифметика.

Толстый поймал мой взгляд и расплылся в мерзкой ухмылке.

– Вот и допрыгался, журналист. Я сделаю все, чтобы ты получил срок. Все связи подключу.

– Это мы еще посмотрим. А пока верни мою вещь. И деньги.

– Сначала скажи, что это такое. Тогда верну.

– Обойдешься, – отрезал я.

– Тогда и ты обойдешься, – он пожал плечами. – Эта штука остается у меня. В счет моральной компенсации.

Я усмехнулся.

– Моральная компенсация? Ты же даже не знаешь, что это за вещь, идиот.

Толстый нахмурился, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого кивнул самому себе:

– Разберусь.

Я не удержался и выкинул последний козырь:

– Тогда Аньку тебе не видать. Скажу ей про тебя пару ласковых. Не будет она твоей. Никогда. Это я тебе обещаю.

– Будет. Никуда не денется.

«Бобик» резко остановился, скрипнув тормозами. Захлопали двери, снаружи послышались приглушенные голоса. Мы внутри замолкли, напряглись, прислушиваясь. Затем послышался скрежет замка. Наша камера открылась, и в лицо ударил яркий дневной свет. После темного нутра машины это было нестерпимо. Мы щурились, прикрываясь руками, а в проеме уже стоял Виктор Андреевич. Сержант ничего не говорил, только кивнул Цыгану:

– На выход.

Цыган нахмурился, застыл.

– Это еще зачем? – спросил, явно что-то подозревая.

– Сделаешь контрольную закупку, – коротко бросил сержант, и тон его не допускал возражений.

Цыган помялся, бросил на нас быстрый взгляд, будто ища поддержки, но так и не дождался. Неохотно поднялся, шагнул к выходу и спрыгнул на землю.

Дверца захлопнулась с холодным металлическим звуком, а нас снова накрыл полумрак. Замок щелкнул, ставя точку. Снаружи хлопнула еще одна дверь – подъездная, судя по звуку. А потом наступила тишина. Идеальная.

Я сжал кулаки. Настал момент. Их теперь двое. Ничего, повоюем. Я переместился ближе к толстому, и он бросил на меня подозрительный взгляд. Не дав ему времени осознать, что происходит, я рывком сунул руку ему в карман.

– Э, ты чего! – завопил он, дернувшись в сторону.

– Верни! – прошипел я, как рассерженный змей, вцепившись пальцами в ткань.

Его пальцы, толстые и влажные, врезались в мое запястье, словно капкан. Он пытался удержать меня, не дать вытащить руку из кармана. Но я чувствовал, как по чуть-чуть, миллиметр за миллиметром, мобильник скользит ближе к свободе. Еще немного. Еще чуть-чуть. И тут его свободная рука метнулась к моему воротнику. Он дернул меня на себя, так сильно, что на мгновение я потерял равновесие. Его лицо оказалось совсем близко, и он, скалясь, прошипел:

– Отпусти, тварь!

Из полумрака поднялся Рыжий, как какое-то хищное животное. Согнувшись, он навалился на меня сверху, вцепился в мою руку. В ту самую руку, что уже держала телефон. Борьба разгорелась, как дикий пожар. Мы трое сцепились в каком-то бешеном, примитивном танце, похожем на перетягивание каната.

Темнота камеры наполнилась звуками хрипов, яростного сопения и скрежета ткани, когда мы дергали друг друга туда-сюда. Даже «бобик» начал раскачиваться, как старый баркас на штормовых волнах.

И тут Рыжий, озверев, начал бить меня. Кулаки, большие, словно булыжники, врезались в живот. Один из ударов попал точно