Зона Златовласки. Любовь не по уставу - Асоль Ари

Глядя на его трясущиеся плечи, я тоже не выдержала. Истеричное напряжение лопнуло. Через секунду мы вдвоем сидели на каменном полу пещеры, воняя так, что нам позавидовал бы любой орбитальный мусоросборник, и смеялись до слез, до колик в животе, опираясь друг на друга грязными плечами.

ГЛАВА 22. ХОЛОДНАЯ НОЧЬ И ТЕПЛО ИСПОВЕДИ

После нашествия плотоядной саранчи Вереск изменился до неузнаваемости, словно кто-то заживо содрал с планеты кожу.

Лес вокруг нашей спасительной скалы был обглодан до белых костей. Исчезли широкие, мясистые листья, исчез пружинящий фиолетовый мох, не осталось ни единого следа мелкой дичи или ядовитых симбиотов. Только голые, иззубренные, покрытые липкой слюной насекомых стволы деревьев, торчащие из изрытой земли, как ребра мертвого гиганта. И тишина. Не та настороженная, полная скрытых угроз тишина джунглей, к которой мы привыкли, а абсолютно мертвая, звенящая тишина космического вакуума.

Оставаться здесь было бессмысленно. Саранча уничтожила кормовую базу, а значит, следом за ней сюда придут отчаявшиеся от голода крупные хищники. Это означало, что нам придется покинуть относительную безопасность нашей высоты и двигаться дальше, вверх, к черным базальтовым грядам, где флора была иной, а воздух достаточно разреженным, чтобы пропустить сигнал маяка.

На двенадцатый день мы вышли на открытое каменистое плато. Температура здесь, на возвышенности, лишенной защиты крон, оказалась жестокой. Днем нас спасало постоянное движение и бледные лучи местной звезды, нагревающие черный камень. Но с неумолимым наступлением сумерек холод становился пронизывающим, физически осязаемым. Ветры, беспрепятственно гуляющие по плоским каменным пустошам, резали как стекло, мгновенно выдувая драгоценные остатки тепла из наших изорванных в клочья, тонких комбинезонов.

Мы нашли укрытие уже в полной темноте — узкую, глубокую расщелину между двумя гигантскими базальтовыми монолитами, которые хотя бы частично защищали от воющего сквозняка. Костер развести было не из чего, вокруг лежал только голый, мертвый камень, покрытый инеем.

Я сидела на ледяном полу, подтянув колени к подбородку, и стучала зубами так сильно, что у меня сводило челюсть, а в висках пульсировала тупая боль. Аварийный термо-плащ, который мы с таким трудом спасли из капсулы, был безнадежно порван о колючки в нескольких местах и почти не грел. Мой земной метаболизм, истощенный голодом и стрессом, стремительно сдавал позиции. Я чувствовала, как немеют пальцы на ногах, как холод медленно подбирается к сердцу.

Каэр, чья терианская физиология сопротивлялась перепадам температур гораздо дольше и эффективнее, молча наблюдал за моей дрожью. Затем он решительно сдвинулся с места. Он сел у самой стены, широко расставив ноги, и властным движением притянул меня к себе. Он усадил меня прямо между своих бедер, плотно прижимая мою спину к своей широкой груди, и тщательно, заботливо укутал нас обоих остатками изодранного плаща, создавая замкнутый кокон.

— Трясешься, как лист на ветру, Ами, — тихо сказал он. Его дыхание коснулось моего уха. Он перехватил мои заледенелые, негнущиеся ладони своими большими, мозолистыми руками и начал методично, с нажимом их растирать, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Мой организм... П-просто не рассчитан на такие термодинамические подвиги, — пробормотала я сквозь стучащие зубы, с эгоистичным, почти животным наслаждением впитывая ровный, мощный жар его тела, который проникал сквозь тонкую ткань. — У нас на Земле... Д-для борьбы с холодом давно придумали центральное отопление, пушистые пледы и горячий шоколад с зефиром. А не сидение в к-каменных мешках.

Он негромко хмыкнул, зарываясь носом в мои волосы. После той отвратительной серной маскировки мы потратили почти два часа у кислотного ручья, оттирая друг друга нейтрализующей светлой глиной и ледяной водой, пока кожа не начала скрипеть. Теперь мои волосы, вернувшие свой шоколадный оттенок, пахли только грязью, потом и горькой пылью Вереска.

— Расскажи мне, — вдруг попросил он, не прекращая растирать мои пальцы.

Я удивленно повернула голову, насколько мне позволяла теснота нашей расщелины и его объятий.

— О чем?

— О Земле. О своей жизни до Академии Флота. О чем угодно. Я хочу слышать твой голос. Он помогает не заснуть. А здесь засыпать нельзя, иначе мы замерзнем насмерть.

Я слабо, криво улыбнулась в темноту, чувствуя, как от его прикосновений по телу медленно разливается живительное тепло.

— Это такая специальная тактика командира, чтобы отвлечь подчиненного от паники и обморожения?

— Это просьба мужчины, который хочет знать о тебе всё, — просто и обезоруживающе честно ответил он.

И я рассказала. Слова лились сами собой, согревая изнутри. Я рассказывала ему о шумных, никогда не спящих улицах мегаполиса, залитых мягким неоновым светом. О летних дождях, которые не прожигают одежду кислотой, а пахнут мокрым асфальтом, пылью и озоном. О своем бесконечном упрямстве, из-за которого я вдрызг поссорилась с родителями. Они мечтали, чтобы я выбрала безопасную гражданскую науку, стала кабинетным ученым, а я тайком подала документы в аналитический сектор военного флота. Я рассказывала о том, как мне было страшно в первый год. Как я ночами зубрила спецификации кораблей, боясь, что моя земная хрупкость и отсутствие военного бэкграунда не позволят мне дотянуть до тех заоблачных, нечеловеческих стандартов, которые ставит перед своими офицерами Содружество.

— Ты уже дотянула, — тихо, но с абсолютной, непререкаемой уверенностью перебил он меня. — Ты превзошла их всех.

— Я знаю, что для вас идеалом всегда была Локос, — эти слова сорвались с моих губ сами, выдав ту единственную, саднящую занозу неуверенности, которая всё еще сидела где-то глубоко под ребрами с самого первого дня на «Гелиосе». — Я читала ее отчеты в архивах. Она была настоящей машиной. Безупречной, алгоритмичной, лишенной эмоций и сомнений. Идеальным винтиком флота. Я никогда не смогу быть такой.

Каэр замер. Его руки, растиравшие мои ладони, остановились. Мышцы на его груди напряглись, превратившись в камень. В узкой расщелине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только монотонным, ледяным воем ветра снаружи. Я уже пожалела, что произнесла это имя.

— Локос не была машиной, — наконец произнес он. Его голос звучал тяжело, с глухой хрипотцой, словно он с огромным физическим усилием открывал заржавевшую, намертво запертую дверь, в которую давно не заходил. — Она была моим другом. Единственным человеком на всем огромном корабле, кому я доверял прикрывать мою спину не по долгу, а по праву стаи. Для терианцев понятие стаи — это гораздо больше, чем кровное родство или служебный контракт. Это абсолютная, биологическая преданность. Мы чувствуем своих.

Он замолчал, и я спиной почувствовала, как тяжело, прерывисто вздымается его грудь, забирая кислород.

— И когда она ушла... — продолжил Каэр, чеканя каждое слово, словно они всё еще ранили его. — Когда она хладнокровно