Ухорез 1-5 - Василий Горъ

считаю тебя подругой и напарницей. Уточню: подругой — в исконном смысле производной слова «Друг» и в первую очередь. Поэтому хочу, чтобы с этого момента ты обращалась ко мне по имени и на «ты». Причем всегда и везде. А за левое плечо уходила только перед боем. Что скажешь?

Она немного поколебалась и вздохнула:

— Олег Леонидович, я понимаю, что должна быть в восторге. Но у меня оборвалось сердце: я счастлива вам служить, уже не представляю жизни не под вашей рукой и хочу чувствовать себя вашим раритетом и дальше. А любой другой вариант будущего… до смерти пугает.

Если бы не самая настоящая паника, появившаяся в ее глазах, то я бы, наверное, не прозрел. А так включил голову, додумался до наиболее вероятной причины подобного выверта сознания и переформулировал предложение:

— Наташ, я тебя не отталкиваю, а приближаю: ты останешься и личной помощницей, и бессменной напарницей, и целительницей, и раритетом, но на первое место выдвинется дружба. Или, если угодно, эмоциональная близость. А для всего остального мира, вместе взятого, ты превратишься в бесконечно уверенную в себе потомственную дворянку и советницу главы рода боевых магов высшей категории.

Тут настроение женщины взметнулось в заоблачную высь, и я счел необходимым показать подводные камни:

— Кстати, эта роль не такая уж и простая: в высшем свете каждый первый является экспертом по злословию и поиску чужих слабостей, так что готовься к тому, что в тебе увидят мою любовницу или содержанку и начнут выяснять, как ты реагируешь на двусмысленные намеки.

— Меня это нисколько не пугает… — весело заявила она. — Меня волнует мнение всего трех человек — ваше, вашей матушки и Ани. А на все остальные плевать.

Пришлось высказываться и по этому поводу:

— Наташ, забудь о том, что можно в принципе чего-либо пугаться: ты — не только потомственная дворянка, но и сильнейшая волшебница планеты. Так что, не задумываясь, ставь на место любого хама! Хотя нет, не так: твоя зона ответственности — женщины со слишком длинным языком.

А мужчин буду перевоспитывать я.

Это уточнение заставило ее предвкушающе расфокусировать взгляд, и я повторил вопрос, зависший в воздухе:

— Что скажешь теперь?

Она засияла, как маленькое солнышко:

— Что я — твоя подруга, бессменная напарница, личная советница, личная помощница, личная целительница и личный раритет. За что огромнейшее тебе спасибо.

— Не за что: ты добилась моего уважения сама… — ничуть не кривя душой, заявил я, посмотрел на часы, выглянул в иллюминатор и переключился на чуть менее волнующую тему: — Нам пора начинать шевелиться. Так что в темпе вытаскиваем из пледов парадно-выходное шмотье, шустренько переодеваемся и пересаживаемся в разъездную машину…

Переоделись, накинули кто шубку, кто дубленку, неспешно спустились по двери-трапу и загрузились в лимузин. А через несколько минут выбрались из него перед «Сапсаном» с гербами Белосельских на киле, поднялись по трапу и поздоровались с экипажем, спешно построившимся в левой части «тамбура». Потом прошли в шестиместный салон, восхитивший сдержанной роскошью, отказались от ужина, дали понять, что собираемся выспаться, подождали, пока стюардесса опустит спинки двух последних кресел в горизонталь, застелет их новеньким шелковым бельем и «испарится», приглушили верхний свет, легли и отключились. Ну, или отключился. Я. Из-за хронического недосыпа.

Проснулся от резкого перепада давления, сообразил, что борт, вероятнее всего, уже пошел на снижение, проверил свою догадку, посмотрев на часы, и сел. Как оказалось, невовремя — в полутора метрах от меня Наташа натягивала брюки. Отвернулся. Закрыл глаза. «Уставился» на картинку, отпечатавшуюся на сетчатке, и «залюбовался» восхитительной попкой, затянутой в узенькие кроваво-красные кружевные трусики. А через несколько мгновений получил личное сообщение и прочитал подначку… хм… подруги:

«Эх, а я так надеялась, что ты, наконец, оценишь красоту одного из своих подарков…»

Заморозка, естественно, прошла. Поэтому я отшутился в том же стиле:

«Боюсь, что это в принципе невозможно: красота подарка меркнет на фоне красоты его содержимого…»

«Если 'содержимое» действительно в твоем вкусе, то можно было отвернуться и помедленнее…« — написала она и… прислала третье сообщение, написанное совсем в другой тональности: — 'Я прошу прощения: меня несет от ощущения ни с чем не сравнимого счастья, и критическая составляющая мышления полностью отключилась…»

Я мысленно вздохнул и «не простил»:

«Мне кажется, что потребность делиться счастьем — неотъемлемая часть той эмоциональной близости, без которой дружба — не дружба. Говоря иными словами, отключение критической составляющей твоего мышления и повеселило, и добавило хорошего настроения. В общем, оставайся самой собой и дальше, ладно?»

Понимая, что одними словами ее не убедить, использовал непарируемый аргумент — «приложил» Наташу Жизнью и Огнем.

Это воздействие лишило напарницу последних сомнений — она радостно заулыбалась, в очень хорошем темпе собрала пледы, подушки и постельное белье с обоих кресел, затолкала на свободные полки шкафчика для одежды, подождала, пока я подниму спинки, села рядом, выглянула в иллюминатор… и «погладила» мое предплечье Воздухом.

Я ответил тем же и собрался, было, выйти из салона, чтобы выяснить, в котором часу мы сядем, как поймал новое сообщение. На этот раз от матушки. С просьбой набрать, как будет время. И набрал. Сразу. Так как занервничал.

Она ответила после первого гудка, спросила, сели мы уже, или еще нет, выслушала ответ и начала «жаловаться»:

— Французики добрались до дальнего КПП только минут сорок пять тому назад. Где их носило столько времени, естественно, даже не представляю, зато изнываю от желания прибить специального посланника короля Людовика двадцать первого. Представь себе: узнав, что ты улетел и появишься нескоро, этот тип заявил, что прибыл к тебе по чрезвычайно важному делу, да еще и не терпящему отлагательств и потребовал, чтобы я впустила кортеж на твою землю, выделила достойные покои на все время ожидания ему и его свите, устроила экскурсию по нашим владениям, показала прирученное иномирное зверье и чем-нибудь развлекла!

Характер своей матушки я знал, как