Рейд. Оазисы - Борис Вячеславович Конофальский

У Яши в руке пистолет. Он стоит в дверях, лицо серьёзное, сам здоровый, крепкий такой.

— Пошли, Людмила с тобой хочет поговорить.

Уполномоченный ему не верит. Он подходит к крану с водой и, склонившись к нему, начинает пить. Вода дрянь, забортная, но он пьёт — долго, выпивает столько, сколько может. А потом спрашивает у Яшки:

— А что ей надо? Чего она зовёт меня?

— Ну а мне-то откуда знать, — отвечает стюард с деланным безразличием. Он даже дёргает одним плечом. — Иди, она тебе там всё расскажет.

«Врёт, сволочь». Горохов в этом уже не сомневается. Он даже знает, как проверить, что Яшка врёт.

А проверить легко: одной рукой натянув сапоги, уполномоченный начинает надевать пыльник. И Яша ничего ему не говорит, просто молча ждёт. Хотя мог сказать: «На кой тебе этот пыльник, там, у Людмилы, он тебе не понадобится, и ты сейчас вернёшься». Нет, молчит Яша, молчит. Значит, всё уже решено. Значит, нашла Люсичка пробирку. И Яшка-стюард поведёт его не к Люсичке, а на корму.

Горохов берёт и свою флягу, маску, очки, фуражку и перчатки. А Яша всё молчит. Почему тогда не стреляет прямо тут? Просто не хочет потом таскать труп и убирать трап и кубрик. Стрелять будет на палубе. Или когда уже столкнёт его в воду. Нет, всё-таки на палубе: на улице ещё ночь, за бортом можно ничего не разглядеть. Горохов, пряча перчатки в карман, бросает взгляд на стюарда и ещё раз убеждается — здоровый он, сволочь. Башка большая, тяжёлая. Взгляд внимательный. С одной рукой одолеть его будет непросто. Тем более сделать это по-тихому. Но уполномоченный для себя всё уже решил. Ему просто не оставалось ничего другого.

Он, повесив флягу через плечо, прижимает сломанную руку к груди и идёт к двери. Там, за дверью, места очень мало, коридор, ведущий к трапу наверх, узкий, едва два человека там смогут разойтись. Яша, придерживая дверь, делает шаг назад, прижимаясь к переборке и давая Горохову выйти из кубрика. Пистолет в его правой руке опущен вниз. Вот он — нужный уполномоченному момент. Левая рука Горохова не так хороша, как правая. Но и ею он учился работать. Тренировал её. Правда, больше на стрельбище. Но и в зале он с нею работал, отрабатывал все доступные удары. Прямо напротив стюарда у него с плеча слетает фляга и падает тому под ноги. Ну, не удержал. Горохов нагнулся за флягой, но поднимать её не стал, а, разогнувшись рядом с Яшкой, проводит тот же удар локтем, который недавно так хорошо помог ему расправиться с солдатом, приставленным к нему капитаном Сурмием. Вот только Яша был покрепче солдата, и даже получив точный и сильный удар справа в челюсть, не качнулся. Он заорал:

— Ах ты!..

Вылупил глаза и попытался поднять пистолет, Горохов едва успел своею левой рукой перехватить его руку с пистолетом. И пока тот пытался её вырвать, с размаха ударил его лбом в подборок. Этот удар уже был заметно весомее… Яшка откинул голову к стене, а его рука с пистолетом вдруг ослабла, но он смотрел на Горохова осознанно и снова попытался заорать.

— А-а!.. Капитан!.. Фёдор!..

Тут уже уполномоченному пришлось, что называется, вложиться. Он отвел голову назад и что было сил снова ударил лбом стюарда в подбородок. Ударил с такой силой, что у самого лоб заболел и боль отдалась даже в глазах, а от резкого движения в руке, в месте перелома, кольнула острая игла. Зато Яшка отлип от стены и кулем, медленно повалился на уполномоченного. Пистолет тихонько звякнул о палубу. Горохов дал ему потихоньку сползти на пол, а сам прислушивался: не идёт ли кто. Было тихо, только дизель ритмично и неутомимо молотил в машинном отделении. Уполномоченный присел, поднял с палубы пистолет и свою флягу. Надел ремень фляги через голову. Пистолет — обычный армейский «девять-восемь»; он надеялся увидеть свой, снаряжённый особыми патронами с зелёными головками. Не без труда при помощи сломанной руки он вытаскивает магазин — нет, пистолет не его, патроны в нём стандартные. Дурак Яшка, слишком самоуверенный. Шёл за арестованным, даже не сняв оружие с предохранителя. Наверное, потому и не смог выстрелить, когда было нужно. Даже в пол. Крики-то его в трюме, при работающем дизеле, не больно были слышны, а вот выстрел кто-то мог и услышать. Горохов стоит и прислушивается. Глядит по сторонам. Потом присаживается, обшаривает карманы стюарда. Ничего интересного, пара рублей, и всё. Что делать дальше, уполномоченный не знает. Сколько на лодке людей — тоже. А ведь это главный вопрос. Впрочем, нет, не главный. Всех убить и самому доплыть до Березников? С одним пистолетом и одним магазином? Ну, с Яшкой, — он бросает взгляд на человека, что лежит у двери кубрика, — всё понятно, но Люсичка, капитан, ещё один мужик. Это только те, кого он видел. Нет, нереально. Нужно уходить. А как? Как уйти с лодки, которая плывёт по реке? Только в воду. В воду, бурую маслянистую жидкость, насыщенную обжигающими амёбами. Да ещё со сломанной рукой… Но сидеть тут и ждать, что кто-то пойдёт искать Яшку, было ещё опаснее.

«Надо уже убираться отсюда».

Горохов с размаха ещё раз бьёт стюарда по голове сапогом, так бьёт, что пальцы на ноге заболели, и идёт к трапу, держа пистолет перед собой.

Он выглядывает на улицу — темно. Пятый час утра, до рассвета ещё есть время. И слышит, как кто-то разговаривает. Он поворачивает голову налево. Из рубки падает свет, и прямо под этим светом стоят два человека, у одного из них пулемёт-пистолет висит на плече. Ни одного из этих парней он не видел. И теперь ему уже хочется только одного — убраться с корабля. Любыми путями. И ждать больше нельзя, ни секунды. Уполномоченный вылазит по трапу на палубу, он в тени, эти двое не должны его заметить. Бочком-бочком Горохов движется к корме лодки, а людей держит на мушке пистолета.

А вот и корма, тут горит фонарь, тут задерживаться нельзя. Он засовывает пистолет в тайный карман на рукаве, сломанной рукой попробуй ещё это сделай. И, не теряя времени, перелезает через фальшборт. Он взглянул вниз: там, в метре под ним, чуть левее, бьётся бурун от винта. Андрей Николаевич на мгновение представил, как обожжёт его эта чёрная вода. Но ждать и представлять было некогда, он быстро снял и спрятал в герметичный