Дуэльный сезон - Александр Зимовец

Марья Сергеевна взяла листок и проглядела.

— Ладно, я спрошу. А тебе для чего? Или ты теперь не только артиллеристом, но и юристом поработать собралась? Сама судиться за деревни свои собираешься?

— Нет. — Даша помотала головой. — Что ушло, того не воротишь. Но мне просто важно кое-что знать…

— Ну, ладно-ладно, спрошу. — Марья Сергеевна взяла наконец мягкую булочку и откусила немного. — Если надо, он тебе и прошение какое хочешь напишет.

— Нет-нет. — Даша покачала головой. — Никакого прошения не надо пока. Просто узнать, чей был иск.

Тетушка покивала, взяла с комода старый календарь, записала что-то.

И тут вошел лакей, объявивший, что явился штаб-ротмистр Стужев и дожидается в передней.

— Не принимай! — сварливо заявила Марья Сергеевна. — Нечего этих вертопрахов приваживать. А тебе, кстати, «госпожа Ухтомская», я хотела вот что сказать… Вчера-то не стала, ты еще нездорова была, а сегодня, я гляжу, пободрее. Так вот, послушай ты женщину, которая подольше твоего на свете живет и всякого повидала. Не лезь ты в эти мужские игры. Ничего хорошего от этого не будет. Это уж тем, кто вроде меня вдовой остался, поневоле приходится и имением управлять, и по судам ездить, а иной раз и бунты крестьянские усмирять. А девице это не пристало. Они-то все, эти господа в мундирах, смотрят на тебя, и у них что-то этакое ёкает… но, знаешь, не к добру это ёканье, ничего хорошего не выйдет из него.

— Я вас благодарю, но… — начала было Даша.

— А ты не «но», а послушай сперва. — В голосе Марьи Сергеевны появились жесткие командирские нотки. — Я тебя понимаю. Думаешь, нет? Да я сама девицей была, у меня вот и дочь девица, я вас насквозь вижу. Конечно, ты думаешь: вот у меня приданого нет, имени громкого тоже нет, красоты особенной (ты уж извини!) тоже нет, так надо другим брать. Надо напялить штаны, размахивать саблей, и чтобы все на меня смотрели да удивлялись. Авось кто-то до такой степени удивится, что замуж возьмет, а про приданое и не спросит! Тоже, конечно, стратегия. Уж не знаю, у какого военного теоретика ты ее вычитала, но она может сработать. Есть шанс. Но куда выше шанс, что тебя хорошие, основательные люди станут побаиваться, а тянуться к тебе станут… только вот такие, как этот Стужев. Что хорошего?

— Мне господин штаб-ротмистр Стужев нужен вовсе не для того, чтобы на себе женить, — проговорила Даша, жестко сжав губы. Лекция Марьи Сергеевны ей совсем не понравилась.

— Ах, нужен все-таки! — вздохнула та. — И для какой же, прости, надобности? Не для того ли, чтобы честь свою девичью потерять и совсем уж… чтоб нечем было на брачном рынке торговать?

— Я ничем торговать не собираюсь, — ответила Даша твердо. — У меня здесь есть дело, и батюшка мой это дело одобрил. Я бы и вам про него рассказала, вы не думайте, что я от вас скрываюсь… Но дело это такого рода, что…

Марья Сергеевна снова вздохнула.

— Как есть последние времена настали, — проговорила она. — Да я понимаю… Уж поняла по тем слухам, которые до меня дошли. Чародейство… Твой-то отец, небось, обнаружил в тебе это дело и до потолка подпрыгнул. Решил, что ты этим путем благосостояние семейное поднимешь. Ну, Всевышний ему судья, и тебе тоже. Не пойму я, видно, этих дел до конца. А Стужев тебе, стало быть, по этой части нужен?

— Да… можно и так сказать… — проговорила Даша.

— Ну, ладно. — Марья Сергеевна шлепнула ладонью по столу. — Эй, Федор! Там этот штаб-ротмистр еще не ушел? Скажи, барышня сейчас выйдет.

Даша вышла в гостиную с колотящимся сердцем. Она не знала, о чем предстоит говорить и как ей следует вести себя со Стужевым теперь. А самое главное — как не обнаружить того, что она рада его видеть?

Он сидел в гостиной, листая роман, взятый с полки, и поспешно встал при ее появлении. Выглядел он безукоризненно. Почему-то именно сейчас Даше бросилось в глаза, что черный мундир сидит на нем как влитой и даже повязка на глазу как будто специально подобрана к нему цветом.

— Рада вас видеть, — проговорила Даша негромко. — Если вы пришли навестить меня в болезни, то это очень мило с вашей стороны, но я уже здорова.

— Рад это слышать, — ответил Стужев, поклонившись. — Впрочем, я не только из вежливости явился. Мне нужно с вами поговорить об одном серьезном деле. Мы не могли бы с вами выйти на воздух?

Даша сделала вид, что ей совершенно все равно, о каком деле он хочет поговорить. Вместе со Стужевым она вышла в переднюю, надела сапоги, накинула пальто, и вскоре они оказались на улице.

Было светлое, морозное утро. Солнце играло бликами на снежных шапках, украсивших ограду вокруг дома. Снег хрустел под ногами, пока они шли по не до конца еще расчищенной дорожке к выходу. Там, впереди, на тихой улице мещанские дети лепили снеговика, а извозчик, которому они перегородили дорогу, ругался на них — впрочем, по-доброму.

— О чем же вы хотели поговорить? — спросила Даша. — Если о том происшествии, то я вас в случившемся не виню. Хотя вы могли бы и предупредить меня, что это будет опасно.

— Я сам себя виню, — ответил Стужев. — Я недооценил угрозу, которую мог представлять этот человек, и был уверен, что удар придется именно на меня. Так или иначе я виноват перед вами.

— Ничего страшного. — Даша пожала плечами. — Как видите, я в состоянии за себя постоять.

— Безусловно, — ответил Стужев, и Даше вдруг показалось, что он… смущен? Вот уж чего она от него совершенно не ожидала.

— Так в чем же дело? — спросила она.

— Ну, видимо, мне уж на роду написано еще раз попытаться загладить вину перед вами, — ответил Стужев. — Кажется, это уже входит в привычку.

Он усмехнулся. На секунду на его губах заиграла знакомая самодовольная улыбка, но тут же лицо приняло серьезное выражение. Он сложил вместе пальцы и стал их разминать, словно готовясь к драке.

— О, не стоит, — ответила Даша, глядя в сторону на то, как извозчичья коляска с трудом огибает снеговика, стараясь его не задеть. — Если речь идет о какой-нибудь еще поездке или прогулке, то… может быть, лучше не надо?

— Нет, речь совсем о другом, — ответил Стужев, не глядя на нее. Несколько мгновений они молчали, разглядывая залитую солнцем улицу.

Дашино сердце вдруг сжалось от предчувствия чего-то серьезного. Чего-то такого, что повлияет на ее миссию совершенно необратимым образом.

Она уже проклинала и тот день, когда согласилась