Коварь - Тимур Рымжанов

два мы так и не сомкнули глаз. Она что-то шептала мне на ухо, но я не мог разобрать слов, был словно бы под воздействием сильнейшего наркотика, как под гипнозом. Под действием колдовских чар как послушная марионетка. Лишь под утро я немного отошел от этой затянувшейся эйфории. Запомнил только ее долгий и страстный поцелуй, горячий, ароматный. Она бесшумно накинула длинную рубашку и словно привидение скользнула обратно вниз. Я слышал, как зашуршали паленья, ритмично постукивая укладывались в охапку на сгиб локтя. Тихонько хлопнула дверь, из светелки вырвался поток теплого воздуха. Где-то за стеной громыхнула кочерга, выгребая из топки угли.

Поспать удалось всего час или полтора, но и этого казалось более чем достаточно. На улице еще темно. Забеспокоились птицы, заорал как ошпаренный петух, а за ним и прочая скотина встрепенулась, забеспокоилась. Я тихонько встал, накинул одежду и поспешил спуститься вниз.

Дед Еремей сидел у ворот скотника и правил топор.

— Ефросинья тебе в дорогу хлеба испекла, я ночь за мясом в горшке приглядывал. Ты хоть поспал самую малость? — спросил дед заботливо и добродушно.

— Да, спасибо тебе дед.

— Тебе спасибо, Аред. Ступай с миром. — Дед улыбнулся, и добавил, после короткой паузы — Родится внук, в память о сыне, Игорем величать стану, а коли внучка, пусть Ольгой будет, в твою честь, варяжских кровей.

Из деревни уходил хоженой тропинкой. Помня слова деда о том, что, местные охотники мои следы примечают, я решил поиграть с ними в прятки. Пусть поломают себе голову, напрягут умишко, изучая все исхоженные мной шкуродеры, да чащобы, пока не выйду на большую дорогу. Зима выдалась снежной, но не холодной и очень сухой. Мороз пощипывал, но не лютовал. А если двигаться, держать бодрый шаг, так и вовсе не чувствовалось холода. Я прошел чрез замерзший ручей, поднялся по тропе на пригорок, попетлял немного в овраге, перепутав несколько заметных следов, и сразу же вышел на большую дорогу. К тому моменту как я миновал уже знакомую вешку, где обычно поворачивал в лес к своей хижине на болотах, солнце уже поднялось, озаряя ярким светом заснеженную равнину.

Не знаю, как так получилось, но ноги словно бы сами собой понесли меня в сторону Рязани. Дорога лежала наезженная, заметная. В некоторых местах, не так как летом, резко уходила в сторону прямо на лед реки, как бы огибая перелески. Я держался проторенной колеи, идти по глубокому и рыхлому снегу напрямик неудобно.

Идя неспешным шагом, скинул капюшон башлыка, чуть распустил намотанные вокруг шеи будто шарф длинные хлястики. Никуда не торопился, понимал, что еще к полудню успею попасть в город. Вдыхал морозный воздух, будто в первый раз видя зиму, наслаждался чистотой и первозданностью этих мест. Казалось, что никогда в жизни не видел такого белого снега, такого синего неба. Уже наметанный глаз отмечал на снегу звериные следы, суету птиц на деревьях и в небе. Дорога петляла через лес, по просеке вдоль холма. Иногда попадались на глаза свежие вырубки, недавние кострища лесорубов.

За все то время что я жил в этом времени, из меня будто бы вытравились привычки, нажитые в цивилизованном мире. Я как-то очень легко забыл, что такое городская суета, автомобили, самолеты, сотовая связь, компьютеры, телевиденье. Все это казалось какими-то игрушками, дорогими забавами. Помню зиму в городе. Вечная слякоть, снежная каша вперемешку с соленым реагентом и гранитной крошкой. Неистребимый гололед на асфальтированных дорогах, влажная морось, грязная серая взвесь повисшая в воздухе ядовитым туманом. Суета, толкотня. Всюду неуютно, зябко. Хочется быстрей проскочить сквозь эту отравленную атмосферу, чуть ли не задержав дыхание, забиться в теплый угол дома или в мастерской и с удовольствием вмазав сто грамм, завалиться спать.

По этому сияющему солнечными бликами снегу хотелось идти не останавливаясь забыв про бессонную ночь, про усталость. Как чудесный нектар пить свежий воздух, не вдыхать, а пить! Ароматный бодрящий, терпкий от распаренной на солнце хвои сосен.

Впереди, далеко за густым ельником звякнули бубенцы. Послышались приглушенные выкрики, храп лошади. Если это те дровни, по следам которых я шел, то у меня есть шанс нагнать задержавшегося в пути возницу и может убедить его взять в попутчики до крепости. Дорога здесь одна единственная, так что, если он не сильно перегружен, отказать не сможет. Я заходил с подветренной стороны, спускался с пригорка и уже даже видел сквозь густой ельник людей, суетящихся на опушке.

Лошадей из саней выпрягли, отвели к ельнику. Четверо суетились возле самих дровней, двое что-то перебирали в мешках чуть в стороне от дороги.

Завидев меня бредущем по дороге к ним, один из тех, кто возился с мешками, громко свистнул. Остальные замерли, будто играли в игру «фигура замри». Я тоже остановился, чуя, что неспроста такое оцепенение.

Двое ринулись ко мне по дороге, на ходу вынимая из ножен, кривые сабли. Один устремился наискосок от ельника, у этого в руках был косарь, что-то на подобие мексиканского мачете.

— И вам тоже, доброе утро! — сказал я громко, скидывая с плеча сумку.

Чуть зазевавшиеся, те, что оставались у саней, похватали колья и тоже устремились ко мне.

— Что? Шестеро на одного? Ого!

Стремительно допрыгав по глубокому снегу, первая троица, где-то в пяти метрах от меня, затормозила, несколько обескураженная. Зрение подвело их, сыграв злую шутку. Разумеется, издали я казался меньше, а когда они приблизились, то поняли, что смотрят на меня снизу-вверх. Ума не приложу, о чем думали эти чумазые оборванцы, очертя голову, бросившиеся на незнакомца. Хотели убить? Ограбить? Так убивайте, коль взялись! Держишь оружие, так бей, нечего у меня перед носом махать! Как-то, даже неловко было раскидывать от себя этих налетчиков. Мелкие, немощные, такое впечатление, что первый раз в жизни, взявшие в руки холодное оружие. Без церемоний, короткими и резкими ударами, кого складывал пополам, кого просто утаптывал в снег. У меня не то, что беспокойства, даже опасения за собственную жизнь не было. Ребята попались какие-то недокормленные, хилые, хоть и рьяные. Пока подоспела вторая тройка с колами, первые уже корчились в снегу, завывая и сплевывая кровавые сопли. Второй смене, досталось похлеще. Стоило, только у одного, отобрать заточенный кол, как всем остальным, тут же, влетело по первое число! Так навалял, что даже жердину березовую переломил пополам. Один гад, умудрился подобраться достаточно близко, чтобы я, уже не очень соизмеряя силу, саданул ему по болевой точке на шее. Обычно от такого удара встают очень нескоро. Остальные, что-то выкрикивали, судя по тону, осыпали меня проклятьями,