Чудеса за третьей дверью - Алексей Котейко

же, нет! Успокойтесь, пожалуйста! У меня нет причин вам не верить, тем более что есть… – он осёкся. Ника, гнев которой схлынул так же быстро, как и накатил, растерянно смотрела на мужчину:

– Что есть?

Кот, пользуясь случаем, скорчил самую недовольную гримасу, на которую только была способна его мимика. Гоблин рассеянно барабанил пальцами по столу, демонстративно разглядывая потолок. Степан вздохнул:

– У меня есть фотография вашей матери. И жетон Сержа Борю.

– Что-что? Откуда?!

– От дяди Этьена. Идёмте, я вам их покажу.

К удивлению хозяина шато, в «берлогу» поднялись все. Даже Дуфф, ненавидевший высоту и побывавший здесь всего раз, когда осматривал фигурку, присоединился к процессии, не говоря ни слова. Ника при виде фотографии и жетона прикрыла рот сложенными лодочкой ладонями, и отвернулась. Степан сделал вид, что ничего не заметил: в глазах девушки стояли слёзы.

– Да, это мама… У нас дома, в Белграде, есть альбом. Из Борака там совсем немного фотографий, но есть точно такая же, и другая, где они втроём, с моими дедушкой и бабушкой.

– А дедушка и бабушка?

– Они умерли, ещё до эвакуации. Мама уехала из Боснии в Белград уже одна.

Ника перевела взгляд на фигурку волка. Степан даже спиной ощутил, как напряглись стоявшие позади него фейри.

– А это что? Погодите…

Она легонько коснулась пальцами волчьей морды, погладила взъерошенный загривок. Потом удивлённо посмотрела на мужчину:

– Откуда она здесь?

– Понятия не имею. Фигурка была тут вместе со всем прочим. Значит, её поставил в витрину дядя.

– Но откуда она у него? – настойчиво спросила Ника. Потом заговорила торопливо, словно боясь, что её прервут:

– У бабушкиной сестры в Белграде, которая приютила маму, была похожая фигурка. Мы же Вуковичи, то есть «волки». Мы жили у неё, пока мне не исполнилось пять лет, а потом мама нашла работу в Нови-Саде, и мы уехали. Бабушкина сестра рассказывала, что такие фигурки хранились в семье поколениями. По легенде, их вроде бы вырезали из записа.

– Из чего?

– Запис. Священное дерево.

– Я думал, сербы православные, – усмехнулся Степан. Девушка, однако, оставалась серьёзной:

– Конечно. Запис – это почти как церковь или часовня. Когда в деревне не хватало денег на храм, выбирали какое-нибудь дерево, чаще всего дуб. На коре вырезали крест, и с этого момента дерево считалось священным. Под ним проводили церковные службы, совершали обряды – крестили детей, венчали молодых, отпевали умерших. Даже когда такое дерево засыхало, оно всё равно оставалось священным.

– Сплав христианства и язычества, – задумчиво заметил Степан. – В общем-то вполне логично.

– В Бораке давно, лет двести, а то и триста назад, был дуб-запис. Бабушкина сестра рассказывала, что однажды в дерево ударила молния, и свалила его на землю. Священник и селяне долго думали, как поступить – нехорошо было бы дать дереву просто сгнить. Тогда его распилили на кусочки, отдали их деревенским резчикам по дереву – и те для каждой семьи вырезали по нескольку фигурок. Кто-то просил для себя святых, а кто-то животных – нашему дому вот, достались волки.

Ника наклонилась, внимательно рассматривая фигурку.

– Да, я почти уверена, что они «родичи». Только у вас волк – а у моей двоюродной бабушки была волчица. Во всяком случае, бабушка так всегда говорила. Когда я была маленькой и по ночам просыпалась, услышав крики мамы во сне, бабушка успокаивала маму, а потом и меня. Она ставила фигурку на тумбочке у кровати, и я представляла, что это настоящая волчица. Что она ложится у меня в ногах, укрывает их пушистым хвостом, и никто не сможет сделать мне плохо. Мы с мамой унаследовали квартиру бабушки в Белграде, на Дорчоле. Волчица и теперь стоит в маминой спальне на прикроватной тумбочке, – девушка грустно улыбнулась. – Столько поколений волки охраняли нашу большую семью, а теперь вот осталась только я.

– Возьмите, – Степан приглашающим жестом указал на волка. – Он ведь ваш.

– Нет! – Ника даже отступила на шаг. – Он – ваш!

– Если ваша мама подарила его вашему отцу…

– Тем более он ваш! – девушка решительно покачала головой. Потом посмотрела Степану прямо в глаза. – Месье Кузьмин, я понимаю, что моя история выглядит невероятной. Я в самом деле не знаю, произошла ли ошибка, или не произошла, и где умер мой отец – в Боснии или во Франции. Я ехала сюда в надежде узнать ответы, потому что неизвестность мучает больше всего. Но волк, – девушка указала раскрытой ладонью на фигурку, – ваш и только ваш. Наверное, мама подарила его отцу, и надеялась, что этот подарок защитит его от смерти. Может быть, подарок справился. Или не справился. Но волк добрался сюда, дождался вас – и, значит, теперь вы его хозяин.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Степан, аккуратно закрывая стеклянную дверцу витрины.

* * *

Человек, гоблин и кот устроились на своей любимой скамейке. Первые двое, всё ещё обутые в резиновые сапоги и одетые в дождевики, отдыхали после законченной работы. Правда, работа Дуффа заключалась в том, что он указывал, какие из побегов срезать, а какие можно оставить, чтобы балкон не потерял свой живописный вид – как и положено порядочному фейри, гоблин не собирался трудиться в первые два дня нового года.

Лютен, из комнаты наблюдавший за тем, как идёт расчистка, мытьё и «стрижка» балкона, теперь просто блаженствовал на солнышке. Ника сидела в гостиной и, попросив у Степана пароль от вай-фая, занималась со своего смартфона поиском недорогого хостела. Девушка категорически заявила, что не хочет стеснять хозяина шато («да вы не стесняете»), и усугублять и без того неловкую ситуацию («ну что вы!»), поэтому планировала провести выходные в отеле поблизости, а в понедельник они вместе должны были отправиться к мэтру Блеро.

– Ты делаешь успехи, – Дуфф явно еле выдержал молчание до того момента, пока они усядутся на скамейку вдали от башни. – Уже готов уступить ей свою спальню. Я, видимо, могу вернуться к себе в подвал, ты будешь спать на диване в мансарде, а Руй пусть ночует на коврике у входной двери.

– Руй и так спит в кресле, – рассеянно отозвался Степан. Кот приоткрыл один глаз и неодобрительно покосился на человека. – Слушайте! – попытался оправдаться тот. – Я понимаю, что всё это не слишком приятно, и мне очень жаль доставлять вам неудобства. Простите. Но если она действительно моя родственница, я же не могу остаться равнодушным!

– О да, равнодушным ты остаться не можешь, – усмехнулся гоблин. Степан непонимающе повернулся к нему:

– Ты о чём?

– Ты хоть слушал, что она рассказывала? В её семье поколениями хранилась фигурка, из-за которой мы все трое, не