Чужие петлицы - Роман Тард

Это был первый их бой как единого целого — и группа сработала так, что Воронин, при всей мерзости дела, ощутил холодное профессиональное удовлетворение. Сработались. Притёрлись. Стали наконец тем, чем он их ковал, — одним телом, одной волей. А воля эта была — выжить и кусаться.

Они уходили от брода скорым шагом, унося чужую карту, на которой синими стрелами было расчерчено их, советское, ближайшее будущее.

* * *

К полуночи наткнулись на своих.

Или — на тех, кто выглядел своими.

Их окликнули из темноты, из ельника, правильно, по уставу: «Стой, кто идёт!» Группа залегла. Воронин ответил, как положено. Из темноты вышли несколько фигур. Красноармейцы. Форма, петлицы, винтовки, помятые пилотки. Человек шесть. Отходят, как и все. Старший — с кубарями младшего лейтенанта.

— Свои, браток, свои, — устало сказал старший. — Из-под Бреста выходим. А вы чьи?

И что-то кольнуло Воронина. Сразу. Раньше мысли.

Он не понял ещё, что. Но кольнуло.

Он шагнул ближе. Всмотрелся. Ночь, не разглядеть толком. Но —

Сапоги. У двоих — добротные сапоги. Не сбитые, не разбухшие от рос и болот за двое суток отхода. Новые.

Гимнастёрки чистые. Слишком.

И оружие. Старший держал винтовку — не как держат свою, обношенную, родную, а чуть иначе. Ладно. Аккуратно. Как держат выданное.

— Из-под Бреста, говоришь, — протянул Воронин, тяня время, лихорадочно складывая. — Тяжело там?

— Страсть, — кивнул старший. — Кругом немец.

И вот тут Воронин понял. Окончательно.

«Страсть». Слово легло чуть-чуть не так. Чуть слишком чисто выговоренное. Без той живой, нутряной матерщины, без хрипа, без того, что у настоящих выживших в голосе сидит. Книжное «страсть» вместо настоящего, солёного.

А ещё — они не спросили главного. Ни один настоящий окруженец первым делом не спросит «вы чьи». Он спросит: «Хлеба нет? Курить есть? Где немец? Куда идти?» А эти — спрашивали, куда мы, да сколько нас, да есть ли командиры.

Разведку вели. Под нашей же формой.

— Гридя — вправо! Кречет — бей! — заорал Воронин, падая и выдёргивая ТТ.

Ночь взорвалась.

Вспышки в упор. Грохот. Кто-то вскрикнул.

«Старший» вскинул винтовку — быстро, профессионально, не по-окруженчески. Воронин выстрелил первым. Два раза. В грудь.

Воронин бил на вспышки. ТТ дёргался в руке. Гильзы — в лицо.

Рядом Гридя. Перекатился. Ударил снизу штыком.

Тьма рвалась огнём. Где свой, где чужой — не разобрать.

Только бить. Туда, где чужое. Не думать.

Слева хлестнул автомат Кречета. Справа — короткая возня, хрип, мат Гриди.

Кто-то рванулся на Воронина из темноты. Тенью. Он ушёл вбок, ударил рукоятью. Ещё. Коленом. Хрип. Тело осело.

Топот. Один уходил к лесу.

— Уйдёт! — Гридя.

Кречет повёл стволом. Выждал. Одиночный.

Топот оборвался.

Чужой метнулся в темноту — Воронин по тени, навскидку, ещё.

Кто-то по-немецки крикнул. Коротко. Команду. Сорвалось с языка — родное, не наше.

Вот оно. Подтвердилось.

Ещё вспышки. Ещё. Пуля взвизгнула у виска.

Лыков завозился, ахнул. Зацепило?

И — тихо. Разом.

Только звон в ушах и пороховая вонь.

* * *

Когда отдышались и осмотрелись, стало ясно: положили всех шестерых. И — почти чудом — у себя ни одного убитого. Лыкову пропороло пулей мякоть на руке, по касательной; мальчишка был белый, без кровинки в лице, но цел, и Гридя уже бинтовал его, приговаривая под нос своё.

Воронин обошёл лежащих. Опустился на корточки над «старшим». Чиркнул трофейной зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью.

И увидел то, что и ждал увидеть.

Под распахнутой советской гимнастёркой — чужое бельё, не нашего покроя. В кармане — не было ни писем, ни махорки, ни тех мелочей, что копит всякий живой солдат, а была сложенная вчетверо карта-схема с пометками не кириллицей. Сапоги — немецкие, добротные, чуть переделанные под наш вид. И лицо — сытое, бритое, не измотанное двумя сутками ада, как у настоящих.

Он подобрал оброненный одним из них нож — и усмехнулся невесело. Нож был наш, армейский, но заточен не по-нашему: с той педантичной, аккуратной заботой, какую немец вкладывал, кажется, даже в орудие убийства. Мелочь. Но из таких-то мелочей и складывался почерк. Их не просто обрядили в чужое — их долго и умно учили жить в чужом. И выучка эта, безупречная против любого здешнего, давала сбой за сбоем перед ним одним: слишком чистые там, где настоящая июньская война была грязна и неправильна насквозь. Безупречность и выдавала.

— Кто это, командир? — тихо спросил Гридя, закончив перевязку. Голос у него был непривычно глухой. — Немцы, что ли? В нашей-то форме?

— Немцы, — сказал Воронин, поднимаясь от тела. — Только не простые. Диверсанты. Их особо готовят — носить нашу форму, говорить по-нашему, ходить у нас в тылу. Мосты целыми хватать, связь резать, панику сеять. Думаешь, отчего вокруг ни приказа, ни управления, все слепые тычутся? Не одни бомбы виноваты. Вот они, — он повёл подбородком на убитых, — провода режут, ложные команды в эфир суют. Голову армии рубят изнутри, чужими руками в наших же рукавицах. И поставлено на совесть, что обидней всего.

Он говорил — и сам, своей старой аналитической сутью, читал почерк этих мёртвых. Мелкие промахи — слишком чистые сапоги, книжное словцо, неправильный первый вопрос — были не глупостью, а той неизбежной мелочью, какую углядел бы один на тысячу. Воронин был этот один. И с холодком думал, что он и сам, в сущности, такой же: влез в чужую шкуру, ходит под чужим именем, кусает не своих, а чужих. Та же работа, с разных сторон одной линии.

А за этими шестью безымянными чувствовался не случай — чувствовалась рука. Чей-то холодный, методичный ум, умевший вот так же влезть в чужую шкуру и оттуда кусать. И рука эта, понимал Воронин, теперь будет их искать.

— Вот что, — сказал он негромко, пряча чужую карту. — Запоминайте, все. Если кто в нашей форме окликает, а сапоги новые, гимнастёрка чистая, и первым делом не хлеба просит, а спрашивает, кто да сколько вас, — это не свой. Это вот такой. Бейте первыми и не сомневайтесь. На том свете разберутся, кто прав.

Кречет на это ничего не сказал — ему объяснять было незачем, своё он понял с первого взгляда: финская научила распознавать смерть в любом обличье. Гридя длинно, грязно, с чувством выругался — впервые за всю ночь дав себе волю, — и в этой ругани было всё разом: и схлынувший страх,