Этногенез-1 - Юрий Бурносов

— Лёнька.

— Леонид. А фамилия?

— Пантелкин.

— Прекрасно. Меня зовут Евгений Тарасович Вяземской.

«Во попал, — подумал Лёнька. — Ладно — Астрахань, там наши, красные. Но угораздило столкнуться с контрой!» В том, что Евгений Тарасович был контрой, сомневаться не приходилось — говорок у него был самый что ни на есть буржуйский.

— Вероятно, тебя интересует, куда мы плывем и почему я взял тебя с собой, а не бросил подыхать на вокзале?

Лёнька кивнул — мол, чего там, действительно, интересно, какого лешего этому Евгению Тарасовичу понадобилось тащить за собой пролетария.

— Ты был очень плох, и я не сразу понял, что ты не тот, за кого я тебя принял. Извини.

Вяземской

Новую власть Евгений Тарасович, бывший директор гимназии, не признавал. Он был убежденным кадетом и переворот воспринял как личное оскорбление. Чем больше большевики говорили о социальной справедливости, тем непонятнее Евгению Тарасовичу становились все те бесчинства, что творились в городах и весях. Насилие — это не тот метод, которым можно построить справедливое демократическое государство.

Насмотревшись на ужасы красного террора, Евгений Тарасович решил покинуть страну и предположил, что проще всего это сделать через Каспий: сначала в Баку, потом через Закавказье в Турцию, а оттуда — в Европу, например в Швейцарию.

Вяземской не был богат, все его состояние заключалось в книгах и в золотом брегете, подаренном по окончании университета отцом. Но Евгений Тарасович был прекрасно образован, знал основные европейские и несколько тюркских языков, изучал китайский с японским и надеялся, что сумеет прожить остаток жизни хотя бы переводами. У Вяземского не было семьи, и теперь ни от кого не зависящий бывший директор гимназии готовился начать новую жизнь.

Каково же было его удивление, когда на вокзале к толчее он вдруг увидел Аристарха. Евгений Тарасович и вправду сначала не понял, что пьяный подросток — это не сын Петра Петровича Иванопуло, преподавателя греческого языка, уважаемого и образованного человека, ближайшего своего друга.

Вяземской полагал, что вся семья Иванопуло сгинула во время беспорядков, по крайней мере, он сам видел, как полыхал дом Петра Петровича, и слышал душераздирающие крики изнутри.

Бывший директор посчитал своим долгом забрать с собой несчастного юношу.

В рыбацком поселке, куда Вяземской притащил полуобморочного Лёньку, выяснилось, что юноша хоть и несчастный, но вовсе не тот, за кого его принял Евгений Тарасович. Обычный мальчишка из рабочей среды. Что было делать, бросать его? Парень жестоко отравился. Правда, неясно было, чем — алкоголем от него не пахло. Никто в поселке не хотел оставлять подростка у себя. Ну как помрет, куда его девать? Так что пришлось Вяземскому тащить мальчишку с собой.

— Так я теперь еще и спасенный?! — возмутился Лёнька. — Может, мне еще и спасибо сказать?!

— Принуждать тебя к этому я не буду. Ты можешь вернуться, я не держу тебя.

— Вернуться?

— Человек, который перевозит нас, зарабатывает на этом деньги. Он вывозит из Астрахани к Каспию тех, кому не по пути с большевиками. В Камызяке будет остановка, там и сойдешь.

— А этот Камызяк — наш?

— Чей?

— Красный?

— Не знаю. Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным.

Лёнька отодвинулся от контры Вяземского и опять провалился в сон.

Проснулся он от легкого толчка — ботик причалил к пристани.

— Это Камызяк? — спросил Лёнька у темноты.

— Камызяк, — ответила темнота незнакомым голосом.

Лёнька вскочил и побежал к трапу.

— Ты куда, пацан? — донеслось сзади. — До Каспия еще далеко.

— Сами драпайте, а я остаюсь, — огрызнулся Лёнька и соскочил на деревянные мостки.

Ботик, обиженно выпустив пар, отчалил и скрылся в ночи.

Кроме Лёньки на пристани никого не было. Одинокая керосиновая лампа освещала грязную, в подпалинах, вывеску «Камызяк». Кругом валялись головешки, а пристань, видимо, была наспех сколочена из останков бывшей, сгоревшей пристани. Перил на ней не было, не было скамеек. В кромешной тьме казалось пусто и глухо, как бочке. Странно, что в этой темноте горела хотя бы керосинка.

— Стой! Руки вверх! — громко предупредил кто-то.

Лёнька безропотно задрал руки и зажмурился.

Три пары ног прогрохотали по доскам и остановились у Лёньки за спиной.

— Повернись, малахольный, — последовал приказ.

Лёнька повернулся и открыл глаза.

Перед ним стояли казаки: в галифе, в гимнастерках с георгиевскими крестами, в сапогах, с шашками и винтовками, в фуражках с красными и синими околышами.

«Вот влип, — подумал Лёнька, — все-таки к белым попал. Ну, спасибо тебе, Евгений Тарасович».

— Кто таков? Краснопузый? Документы есть? — спросил самый низкий из казаков, ростом почти с Лёньку.

— Аристарх я, Иванопуло, — заныл Лёнька, сам себе поражаясь. — Документов нет, у родителей остались.

— Родители где?

— Дальше поплыли, на Каспий.

— А ты чего?

— С красными драться хочу!

Уши и щеки у Лёньки пылали, будто костры. Он же хотел сказать правду, а вместо этого юлит, как барчук перед ребятами из слободки.

— Брешешь, краснопузый.

— Никак нет, ваше благородие, Христом-богом…

— Все вы Христом-богом, когда шашку с нагайкой видите.

— Да ладно, Поликарпыч, гляди, совсем мальца застращал. Ну какой из него краснопузый, он воробушек совсем, нестреляный.

— А ты руки видишь? Видишь, мозоли какие?

— И что, у меня вон тоже мозоли.

— А ты что скажешь, Онищенко?

— Что, Онищенко? Чуть что, сразу Онищенко. Скажешь рубать хлопца — буду рубать, скажешь в стан вести — в стан поведу. Я человек маленький.

Лёнька, не опуская рук, пал на колени:

— Дяденьки, не губите, свой я, свой! За веру, царя и отечество.

Слезы из его глаз брызнули самые искренние — помирать от шашек казаков не хотелось. Хотелось жить. Даже мрачная темная пристань казалась сейчас, перед лицом гибели, нарядной и веселой.

Поликарпыч сплюнул:

— Черт с тобой, — он обернулся на того, кто заступился за Лёньку, и сказал: — Ладно, отведем его к подхорунжему, пусть сам решает. Все, опусти руки, малахольный.

Спустя полчаса Лёньку привели в какую-то мазанку. Подхорунжий Филипьев, тоже невысокий и худой, брезгливо осмотрел пленного.

— Из-под Новгорода, говоришь?

— Да, ваше благородие, — Лёнька закивал, как китайский болванчик.

— Тихвин?

— Да.

— А ну как проверим?

— Воля ваша, проверяйте.

— А что ж родители-то твои решили так далеко в обход идти?

— Так война кругом, фронт. Думали, так проще.

— Дурни. А если бы мы не знали, что бот на Каспий идет, и гранатами вас закидали?

Лёнька стоял, шмыгал носом и со всем соглашался. Было одновременно и противно, и страшно, и сладко.

Филипьев решал недолго.

— Мне тут с тобой рассусоливаться некогда, мне плацдарм удержать надо. Для тебя ни формы, ни оружия нет. Отправлю тебя с нарочным в штаб, пусть там