Фантастика 2026-94 - Николай Владленович Басов

на него: – Зачем любить? И за что, за побрякушки? Они того не стоят, ты бы добыл что-то дельное, тогда бы, глядишь… – И вдруг со слезами в голосе, чего никогда не бывало, договорила: – Не нужна тебе любовь, тебе бы только трахаться да жрать!

Под ее тяжкими шагами лестница закачалась так, как раньше никогда не качалась, того и гляди рухнет. Берит осмотрел свою комнатуху, разломанную теперь кровать, разорванный тюфяк, сорванный со стены коврик. Поднялся, ходить уже получалось почти нормально, без хромания, вот только дышалось еще с трудом. Все же умело его бил этот гад, очень умело. И следов почти не осталось, если не считать фингала под глазом и разбитого носа, ну да это в их городе и в их домах за несчастье не считалось.

А потом он понял, что следует все же приниматься за дело. Как ни крути, а все незаметно для него созрело, даже перезрело немного. Прежде всего, он попробовал выкинуть из головы все мысли: и о храме, и о том, что его ждет, если он проколется, и о клятом Падане, и обо всем том, что этим вечером произошло. Мельком посмотрел в окошко, ночь там наливалась чернотой, становилась гуще. Если бы не его способность видеть в темноте, пришлось бы, пожалуй, свечу зажигать. Хотя и была у него всего-то одна свечка, сальная, вонючая, дымная и почти не дающая света, но все же была.

Нет, Берит решил, что свет ему не нужен. Просто дотащился до угла комнаты, поднял доску в полу, пошарил внизу. Достал свою сумку. Это была обычная холщовая сумка, с длинными ручками, чтобы носить через плечо. Выложил на стол туго перевязанную тряпицу, развязал и развернул, в ней были инструменты. Это были не слишком хорошие железки, но когда-то он ими гордился, теперь, правда, следовало бы заказать себе и получше, научился за годы-то ремесла, вот только денег не было, а влезать в долги слесарю он не решался. В общем, пока обходился этими.

Одна отмыкалка была для висячих замков значительного размера, другая поменьше, но тоже для висячих, он ими почти и не пользовался, потому что склады и ворота – не его специальность. Потом два хитрых щупа, которыми можно было через узкую щель просунуться и справиться с засовом, если его не закрывала еще какая-нибудь защелка. А потом последовала его гордость – почти две дюжины мелких крючочков, которыми он умел открыть едва ли не любой дверной замок в городе. Хорошо еще, что у них в Береговой Кости не было чрезмерно искусных умельцев, и замки даже в богатых домах устанавливали несложные, и этими вот железками, как правило, можно было справиться.

Помимо отмычек Гиена достал еще ломик, очень острый стеклорез и стамеску, чтобы бесшумно расширить щель между косяком и дверью, если она бывала слишком узкой. Он протер каждый из инструментов и осмотрел внимательно, чтобы не сломалось что-нибудь на деле. Хотя как бы он поступил, если бы, например, даже на фомке заметил трещину или начавшийся излом, было непонятно. Может, пошел бы к Падану, чтобы подзанять новую, хотя тот и содрал бы с него втридорога за кусок железа… Эх, чем больше теперь Берит думал о своей жизни, тем меньше она ему нравилась.

А ведь раньше он о жизни не задумывался, даже не пытался, даже не предполагал, что такие мысли существуют. Теперь же… Это был еще один тревожный звоночек из тех, которые он слышал последние дни, вот только как следовало поступить, он все равно не знал. Ладно, возьмет он это Покрывало Метли, а там… Может, что-нибудь и переменится к лучшему, потому что куда уж хуже-то?

Он стал спускаться по лестнице и тогда вдруг подумал, что скоро ее нужно будет чинить, укреплять, а ведь раньше он и об этом не думал. Он остановился, снова начал гадать – откуда у него эти вот незнакомые и странные мысли? Будто кто-то незаметно залез к нему в голову и талдычит свое, будто бы он что-то должен сделать, что-то совершить, и не вполне для себя привычное, хотя и сложное… Нет, ничего до конца он не сообразил, подошел к двери, что вела на улицу. Она была заперта на разломанную щеколду, видно, и здесь тот гоблин здоровенный потешился, урод. Обернулся, крикнул, чтобы Гонория в своем подвальчике знала:

– Ухожу я.

Внизу, где Гонория, видимо, сидела, что-то упало, а потом стало так тихо, как и в могиле не бывает. Не хотела она ему ответить, разозлилась, наверное, и на сломанную дверь, и на его вопрос о любви.

Вышел, дверь захлопнул за собой гулко, прошел два шага по знакомому переулочку и вдруг снова остановился. Дышал тяжело и смотрел теперь назад с мукой. Ох, плохо это было – возвращаться, когда на дело уже вышел. Но деваться некуда, рука-то была здорово отбита, когда он пробовал защититься от ударов, не стоило ей сегодня доверять, хотя завтра, не исключено, еще хуже будет. Да, досталось ему не вовремя, но, с другой-то стороны, когда это вовремя бывает?.. И все же развернулся, пошел назад.

Подниматься теперь не стал, зашел в полуподвальчик, где Гонория сидела на довольно широком, но ободранном креслице, склонившись над чем-то мягким и чистым. Видно, какую-то скатерку подрубала, или даже штопала, или вышивку какую-нибудь пускала по ткани, она же мастерица была, на самом-то деле, могла и вышивку сделать, и очень неплохо у нее выходило… Но головы не подняла, спросив угрюмо:

– Чего вернулся?

– У тебя веревка была, где?

– В углу, за комодом, валяется.

Веревка у нее действительно лежала за ящичным комодиком, который достался ей, когда Берит случайно разбогател вдруг и купил комод у столяра с соседней улицы. Ох и гордилась же Гонория подарком, даже пробовала воском натирать, чтоб блестел. Этот комодик она считала теперь обязательной своей вещью, чтобы заказчики видели: пусть она и не богата, но их вещички, над которыми она работает, не просто так окажутся в кучу свалены, а будут уложены аккуратно, как в хороших, хозяйственных домах.

Берит отодвинул комод, за ним увидел нишу со свернутым кольцами куском толстенького шпагата. Он уже и забыл, когда и где его стырил, теперь, когда у него одна рука болела, веревка эта была кстати. Он вытащил ее, отрезал маленьким портновским ножом, который нашел перед Гонорией, два куска локтей по пять длиной, связал, чтобы получились две петли. Сказал неопределенно:

– Это – чтобы отдохнуть, если не найду хорошего уступа. А то рука