Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Правильно, — санитар затягивает последний узел на тыльной стороне, куда я не смогу дотянуться зубами. — Ты сегодня ничего и не берёшь. Ты смотришь и говоришь. Для этого пальцы не нужны.

Я поднимаю на него глаза и выставляю обе белые распорки между нами, требуя хоть какого-нибудь дела для них, но он перехватывает взгляд раньше, чем я успеваю открыть рот.

— С палубы всё слышно, — санитар складывает грязные бинты внутрь ветоши и не оставляет мне ни одного предмета, который можно было бы понести обратно. — Ты у кормовой стоишь и куда стрелять показываешь. Вот и стой.

— Я не показываю. Я говорю, куда легло.

— Ну и я говорю, куда лить йод, а режет всё равно хирург, — он подбирает бачок, освобождая мне дорогу к корме только после того, как я опускаю руки. — Иди уже. Глазами помогай, раз пришёл помогать.

Он гасит фонарь, и палуба обваливается обратно в темноту. Несколько секунд я не вижу ни его, ни Ковтуна, ни собственных белых рук. К корме иду на память, ведя локтем по холодным кранцам вдоль борта; пальцы под новыми плотными чехлами марли остаются раскрытыми и ничего не касаются.

На полпути меня догоняет Ковтун. Сначала идёт следом, там, где над фальшбортом приходится пригибаться ниже всего, и только за надстройкой выходит плечом к плечу. Он явно несёт вопрос от люка и выбирает место, где я не смогу отойти к другому борту.

— Гуляев. Ты знал, что у нас пушки есть? — Ковтун не смотрит на меня; следит, как моя забинтованная рука скользит над кранцами, не находя зацепки.

Вопрос неожиданный, и я едва не отвечаю правду. Я киваю — и киваю на полсекунды позже, чем должен был бы кивнуть человек, который полтора года эти пушки драил. Ковтун эту полсекунды ловит: глаза его отрываются от палубы и встают на моём лице, хотя здесь как раз надо перешагнуть свёрнутый конец.

— А чего тогда полтора года про них не вспоминал? — он переступает свёрнутый конец почти вслепую и не сводит глаз с моего лица. Ему нужен не рассказ про пушку; ему нужно, чтобы прежний Гуляев совпал с нынешним хотя бы в одном месте.

Вот это вопрос настоящий.

Потому что прежний хозяин этого тела, краснофлотец минно-тральной боевой части, служил на «Взрывателе» не первый месяц и, разумеется, знал, что на баке и на корме под чехлами стоят две сорокапятки. Он не мог этого не знать. Он их, наверное, сам протирал ветошью на приборках.

Не знал я.

— Потому что они молчали. Молчащая пушка — это кусок железа под брезентом, — я задеваю локтем край снятого с орудия брезента и использую шорох как повод отвернуться. — Ты мимо неё ходишь и не думаешь. А сегодня она заговорила, и теперь я буду думать про неё каждую ночь.

Ковтун идёт рядом, глядя под ноги. Набирает воздух для второго вопроса, удерживает его и выпускает через нос: даёт мне пройти три шага в тишине. На ходу кладёт ладонь на холодный кранец, потом на обух кнехта; у второго задерживает пальцы, пробует неподвижный металл всем весом руки. За полтора года он наверняка касался их сотни раз, но сейчас впервые смотрит на своё железо дольше, чем нужно для приборки.

— Складно, — он отпускает обух кнехта и вытирает руку о бушлат. — И, главное, непонятно. Понятно, да не про то. Ладно. До кормы дойдём — там от меня не отвернёшься: борт кончится.

Мы доходим до кормы. Пантелеев сидит на кранце, положив руки на колени. При виде моих свежих белых перевязей он прищуривается, но поднимает подбородок не к ним — в сторону берега. Мошкин, наводчик, понимает движение и, не отрываясь от резины наглазника, чуть качает головой.

— Стоит на месте. Молчит.

— Гуляев, посмотри своими.

Я ухожу за щит с левой стороны, пока не нахожу коленом сухое место, и смотрю.

Ничего.

Чёрная складка берега, чуть более светлая полоса воды, тёмный горб мола слева. Ни вспышки, ни движения. Я веду глазами вдоль всей кромки, от зубца до устья балки, и возвращаюсь к исходной точке; на обратном ходу тоже ничего.

Я развожу над кранцем обеими забинтованными кистями — пусто. Пантелеев коротко и зло сплёвывает за борт; папироса в его кулаке уходит внутрь до самого огонька.

— Плохо, — Пантелеев прижимает кулак с папиросой к кранцу, закрывая огонёк ладонью, но глаз с берега не сводит. — Когда стреляет — я знаю, где он. Когда молчит — он куда угодно уехать может.

— Он не уедет, — я упираю предплечья в кранец и веду взглядом от воды к старому зубцу, показывая весь доступный ему склон. — Оттуда, где он сидит, ему всё видно и до нас полторы тысячи. Лучше места на этом берегу нет. А если у него приказ отойти — отойдёт, но не сейчас: мы ещё здесь, а работа его — не пустить нас работать. Он и не пускает.

Пантелеев снова находит глазами тот участок склона, о котором я говорю, и держит его так долго, будто хочет разглядеть в темноте чужую спину под плащ-палаткой.

— Ты, я смотрю, за него думаешь.

— Приходится.

— Это правильно, — папироса в его кулаке гаснет незатянутой, и он этого не замечает. — Кто за врага не думает, тот его считает дураком. А он не дурак. Он позицию сменил быстрее, чем мы прицел поправили.

С борта доносится:

— Шлюпка отошла к молу!

Ковтун вытягивает шею над кранцами и медленно опускается обратно, и лицо у него делается такое, будто он эту шлюпку сегодня уже провожал и знает наперёд каждую минуту её пути.

— График держат, — я отмечаю на мокром кранце три деления ребром нового марлевого чехла, не сгибая пальцев. — Всякий приём людей идёт по графику. Иначе получается толпа.

Шлюпка уходит в темноту, и я теряю её сразу — для глаза она растворяется в воде через двадцать метров. Только уключины выдают её присутствие: тихий, ритмичный, ни на что не похожий скрип, повторяющийся каждые полторы секунды.

Скрип.

Скрип.

Скрип.

Я слушаю его и понимаю, что где-то там, на берегу, у самой воды, лежит человек и слушает то же самое.

Пантелеев поднимается с кранца и встаёт рядом. При каждом скрипе его большой палец один раз касается казённика: он отделяет те же полторы секунды, что и я. Я показываю всей забинтованной кистью на середину чёрного промежутка между молом и нашим бортом, туда, где скрип станет громче всего, туда, где шлюпка будет через минуту с небольшим, и держу руку там, пока он не