Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

Следующая отметка экскурсии, отдел трансплантологии Юрия Юрьевича Вороного.

Атмосфера здесь напоминала научную лабораторию, а не клинику. Вороной, аскетичный и сосредоточенный, демонстрировал не пациентов, а схемы, гистологические срезы, графики отторжения.

— Почка Булгакова функционирует, — сухо констатировал он. — Но это исключение, подтверждающее правило. Правило — это иммунный барьер. Мы научились сшивать сосуды. Теперь надо научиться обманывать систему защиты организма.

Он показал клетки в микроскопе, объясняя теорию тканевой несовместимости так сложно, что даже Берия нахмурился. Сталин внимательно слушал, потом спросил:

— Когда будет практический результат?

Вороной взглянул на Льва.

— Через пять-десять лет мы сможем делать это не как подвиг, а как рутинную операцию, — сказал Лев. — Если дадут работать.

— Работайте, — отрезал Сталин. Это было похоже на благословение для самых рискованных, самых футуристических исследований.

Следующий этаж контрастировал с нижними. Здесь было светлее, тише, пахло лекарственными травами и деревом.

Отделение педиатрии и психотерапии Груни Ефимовны Сухаревой. В игровой комнате с контуженным мальчиком Степой работала медсестра. Они молча складывали кубики.

— Терапия средой и занятостью, — тихо пояснила Сухарева. — Мы лечим не таблетками, а распорядком, теплом и доверием. Война калечит не только тела.

Сталин наблюдал за мальчиком, который наконец улыбнулся, поставив кубик на место.

— Это тоже ваш фронт? — спросил он.

— Самый важный, товарищ Сталин, — твёрдо сказала Катя, сопровождавшая группу здесь. — Фронт возвращения души. Без этого любая, самая совершенная физическая реабилитация бессмысленна.

В следующем зале, физиотерапевтического отделения Валентина Николаевича Мошкова, гудели самодельные аппараты для УВЧ-терапии, в другом стоял гул станков и пахло деревом и кожей. Мошков демонстрировал тренажёры для разработки суставов. Но главное впечатление произвела мастерская.

Ефремов, сам без одной руки, ловко управляясь протезом собственной конструкции, показывал механическую кисть с системой тросиков. Кононов, тихий гений-расчётчик, объяснял основы миографии — улавливания сигналов от культи для управления протезом.

— Это будущее, — сказал Лев, когда лейтенант Васильев, ампутант, чью историю все помнили, сделал несколько уверенных шагов на новом, лёгком протезе ноги с коленным шарниром. — Возвращение не просто к жизни, а к полноценному труду.

Ворошилов ахнул. Берия прищурился, оценивая оборонный потенциал. Сталин спросил Васильева:

— Сможешь на станок встать?

— Уже пробую, товарищ Сталин! — бодро, по-военному выкрикнул лейтенант. Это был один из немногих моментов, когда на лицах гостей мелькнуло нечто, похожее на надежду.

Верхние этажи встретили делегацию уже другой атмосферой.

8-й этаж. Антибиотики (З. В. Ермольева, Г. Ф. Гаузе) и Сульфаниламиды (И. Я. Постовский). Здесь царил дух высокой науки. В колбах и чашках Петри кипела невидимая война. Ермольева, энергичная и страстная, показывала линии высокопродуктивных штаммов пенициллина. Гаузе, сдержанный, докладывал о грамицидине С. Постовский демонстрировал схемы синтеза новых сульфаниламидов.

— Это наша артиллерия, — сказал Лев. — Без этого фундамента все хирургические победы были бы напрасны.

Сталин взял пробирку с желтоватым порошком — это был «Крустозин», первый советский пенициллин. Подержал в руках, будто взвешивая его стратегический вес, и молча вернул на место.

11-й этаж. Иммунология (Вороной, Алексей Васильевич Пшеничнов). Зарождающийся, почти пустой отдел с немногими сотрудниками. На стенах — сложные схемы взаимодействия клеток, нарисованные рукой Льва со слов его памяти.

— Самое тёмное, самое важное поле, — объяснял Пшеничнов, всё ещё слегка бледный после своего добровольного заражения тифом. — Здесь мы ищем ключи к вакцинам будущего, к пониманию отторжения тканей, к победе над раком.

Это была демонстрация не результата, а вектора. Берия, просмотрев отчёт о работах, спросил:

— Практическая отдача?

— Через годы, — честно сказал Лев. — Но без этого шага мы упрёмся в потолок'. Сталин кивнул, давая понять, что долгосрочные инвестиции в науку ему понятны.

После душных корпусов и лабораторий простор спортивного комплекса с его бассейном, залами для гимнастики и борьбы, беговыми дорожками, поражал. Воздух был свеж, пахло хлоркой и деревом. Но комплекс… был пуст. Работало несколько человек — инструктор ЛФК занимался с группой выздоравливающих, пара медсестёр делала круги по беговой дорожке.

Сталин, обойдя почти безлюдные залы, остановился, засунув руки в карманы.

— Отгрохали, — произнёс он без эмоций, но в тишине зала это прозвучало громовым укором. — Дворец. А пользуется им, я вижу, от силы пятьдесят человек. В чём смысл, товарищ Борисов? Для отчётной картинки?

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был опасный поворот.

— Комплекс построен как часть реабилитационной инфраструктуры, товарищ Сталин. И как элемент будущей модели. Сейчас основные силы брошены на срочное лечение. Но принцип «Ковчега» — не только лечить, но и укреплять. Чтобы не допустить болезни.

Сталин медленно покачал головой.

— Принцип правильный. А исполнение — формальное. Если построили, значит, должны пользоваться. Все. От уборщицы до главного хирурга. Устали? Идите не курить в тамбур, а размяться на тренажёр. — Он повернулся к Маленкову. — Внесите в решение: для всех сотрудников НИИ Ковчег ввести обязательные, нормированные занятия физподготовкой. По часам, с контролем. Здоровый врач — здоровый пациент. Логично?

— Абсолютно логично, товарищ Сталин, — бойко ответил Маленков, делая пометку.

Это было не предложение, а приказ. «Ковчег» получал не только статус, но и новую, обязательную для всех процедуру. Лев понял — теперь ему придётся заставлять выгоревших хирургов и засыпающих на ходу лаборантов заниматься зарядкой. Ради их же блага. Такова была ирония системы.

Финал экскурсии был перенесён в главную столовую. Не в парадный кабинет с банкетом, а в шумный, пропахший пищей зал, где только что отобедали несколько сотен человек. Столы были вымыты, но на них ещё стояли пустые миски из-под щей, крошки хлеба. Делегации подали тот же самый обед, что ели все: постные щи с капустой и крупой, порцию перловой каши с мясной подливкой, компот и кусок чёрного хлеба. Просто, скромно, но сытно.

Сталин ел медленно, тщательно пережёвывая. Он оглядывал зал, смотрел на довольные, усталые лица санитарок и медсестёр, доедавших свой паёк. Берия ел мало, в основном пил компот. Ворошилов, напротив, уплетал за обе щеки, причмокивая:

— Здорово! По-фронтовому!

— Нормы соблюдаются? — спросил Сталин у Льва, отодвинув тарелку.

— Строго. Бригада Екатерины Михайловны контролирует. — Лев не стал упоминать о недавнем конфликте, который привёл к диверсии.

— И хватает? На таких гигантов? — кивнул Сталин в сторону спорткомплекса.

— Благодаря собственным ресурсам ОСПТ и… помощи областного совета — хватает, — дипломатично ответил Лев.

Сталин кивнул, встал.

— Хорошо. Организация чувствуется. И в