Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

Берия хмыкнул. Сталин наблюдал молча, с непроницаемым лицом.

Процедура заняла менее трёх минут. Дмитрий, сглотнув местный анестетик, мужественно проглотил трубку. Лев, глядя в окуляр, вслух комментировал: «Пищевод проходим… кардия смыкается… слизистая желудка бледно-розовая, без видимых патологий…». На экран небольшого проектора, с трудом собранного Крутовым, передавалось смутное, дрожащее, но узнаваемое изображение — складки желудочной слизистой.

Когда трубку извлекли, Дмитрий, слезясь и кашляя, пытался улыбнуться. Юдин, ассистировавший Льву, наклонился к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, прошипел с неподражаемым сочетанием ужаса и восхищения:

— Молодец, Димка. А я-то думал, он Берии предложит проглотить. Спас нас от международного инцидента.

Лев не отреагировал. Он смотрел на Берию. Тот, поправив пенсне, ещё раз взглянул на аппарат, на бледного, но улыбающегося врача.

— Полезно, — констатировал он без эмоций, делая пометку в небольшом блокноте. — Для диагностики. Но лечить-то всё равно резать придётся.

— Не всегда, — парировал Лев. — Иногда достаточно увидеть, чтобы назначить правильное лекарство и избежать ножей. Но да, хирургия — царица медицины. Следующая точка — её величество в действии.

ОРИТ встретил их торжественной, почти религиозной тишиной, нарушаемой лишь ритмичным, металлическим шипением и щелчками. В центре палаты, под прожекторами, работал аппарат «Волна-Э1». Его меха, напоминающие гигантские стальные лёгкие, размеренно сжимались и разжимались, подавая воздух в трубку, введённую в трахею молодого мужчины. Пациент был без сознания, его грудная клетка пассивно поднималась и опускалась в такт машине. На лице — следы перенесённого полиомиелита.

Неговский, бледный от ответственности, но с горящими глазами, стоял рядом, как жрец у алтаря.

— Больной Сергеев, двадцать четыре года, — тихо доложил он Сталину. — Последствия бульбарной формы полиомиелита. Собственное дыхание недостаточное. Без аппарата — смерть в течение часа. С аппаратом — живёт четырнадцатый день. Идёт на поправку.

Сталин подошёл ближе, внимательно, не мигая, смотрел на движение мехов. Его лицо было каменным. Он смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Неговского.

— Много таких можно спасти?

Неговский вдохнул полной грудью.

— При массовом производстве аппаратов и подготовке персонала — десятки тысяч ежегодно, товарищ Сталин. Не только от полиомиелита. От травм грудной клетки, отравлений, послеоперационных осложнений… Это — прямая победа над смертью от удушья.

Сталин ничего не ответил. Только молча кивнул, ещё раз взглянул на ритмично дышащий аппарат, и повернулся к выходу. В его молчании было больше весомости, чем в любых словах одобрения.

Спуск в подвал, в царство ОСПТ, был погружением в иную реальность. Влажный, тёплый воздух, густо замешанный на запахах влажной земли, зелени и чего-то сладковато-кислого, ударил в лицо. Фиолетовый свет специальных ламп, отбрасывающий сюрреалистические тени, заливал длинные ряды гидропонных установок, где ровными рядами зеленели листья салата, укропа, лука.

Ворошилов, войдя первым, остановился как вкопанный, широко раскрыв глаза.

— Капуста… без земли? — произнёс он с искренним изумлением, ткнув пальцем в сторону зелени. — Как так?

Лев, стараясь говорить просто, без сложных терминов, начал объяснять принцип питательного раствора, подачи света, контроля температуры. Он видел, как Сталин медленно проходит между стеллажами, внимательно разглядывая систему трубочек и желобов, словно изучая схему неизвестного механизма. Берия же с интересом, но уже профессиональным, осматривал лампы, щупал листья, будто оценивая не пищевую, а оборонную ценность объекта.

— Это не замена полю, товарищ маршал, — подчеркнул Лев, обращаясь к Ворошилову, но глядя на Сталина. — Это инструмент. Инструмент выживания в условиях изоляции. В Арктике, на подводной лодке, в долгосрочной экспедиции. Или… в осаждённой крепости. Он даёт не калории, а витамины, клетчатку, зелень — то, от чего зависит не только физическое, но и моральное состояние людей.

Сталин остановился у края стеллажа, сорвал небольшой листок салата, медленно размял его между пальцами, понюхал. Потом поднёс ко рту и попробовал. Жевал неспешно, с изучающим выражением лица.

— На вкус — трава, — наконец изрёк он. — Но зелёная и своя. Продолжайте.

Дрожжевой цех стал последней, самой тяжёлой точкой. Воздух здесь был густым, влажным и тяжёлым от терпкого, сладковато-гнилостного запаха брожения. Гул работающих насосов и мешалок стоял в ушах. На лицах Маленкова и Ворошилова появились гримасы. Берия же, напротив, казался заинтересованным, его цепкий взгляд скользил по блестящим бродильным чанам, по трубопроводам.

Миша Баженов, в чистом и накрахмаленном халате, с лицом, выражавшим крайнюю степень нервного истощения, поначалу робко объяснял принцип кислотного гидролиза целлюлозы. Но, войдя в тему, забылся, заговорил быстрее, с блеском в глазах, о выходе белка, о перспективах кормовых дрожжей, о том, как из отходов лесной промышленности…

— Достаточно, — сухо перебил его Берия, не повышая голоса, но его слово разрезало речь Миши, как нож. — Понятно. Технология имеет значение. — Он бросил взгляд на Льва, в котором читался ясный, не требующий слов приказ: «Это засекречивается. Полностью». — Дальше.

Дальше делегация поднялась на 5 этаж, в отделение нейрохирургии под руководством Василия Васильевича Крамера. Запах здесь был иной — не дезинфектантов, а чего-то стерильно-металлического, смешанного со сладковатым духом эфира и… человеческого терпения.

В палат лежал боец с вскрытым черепом — сложнейшая трепанация позади, теперь шла борьба за отёк мозга. Крамер, сухопарый и мрачный, как его скальпели, коротко доложил о случае, не отрываясь от графика на диаграмме давления. «Шанс — три к десяти. Но шанс есть», — отчеканил он в ответ на немой вопрос Сталина. Берия, всмотревшись в аппарат для измерения внутричерепного давления (примитивный водяной манометр, собранный Крутовым по эскизам Льва), спросил:

— И много таких аппаратов?.

— Пока один, — ответил Лев. — Прототип. Но если он докажет эффективность…

Берия кивнул, сделал пометку. Здесь не было зрелищности. Здесь была титаническая, почти невидимая борьба на грани возможного.

Затем они проследовали в соседнее, ожоговое отделение под руководством Иустина Ивлиановича Джанелидзе.

Воздух здесь был горячим, влажным и пропитанным запахом танина и обожжённой плоти. За стеклянной перегородкой в специальных кроватях-«балдахинах», созданных для ограничения контакта с бельём, лежали обгоревшие танкисты. Джанелидзе, с лицом, испещрённым морщинами усталости, показал новую мазь на основе сульфадиазина и рыбьего жира.

— Отторжение струпа замедляется, грануляции идут активнее, — пояснил он Ворошилову, который не мог скрыть содрогания. — Но главный враг — сепсис. Бой идёт за каждый процент поверхности тела.

Сталин молча смотрел на забинтованные фигуры, потом спросил Льва:

— Процент возвращения в строй?.

— Среди поступивших с площадью ожога до 30% — шестьдесят пять. Выше — почти ноль. Мы боремся за каждый процент кожи, — честно ответил Лев.