Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Вышла.

Антон смотрел ей в спину через грязное стекло. Она шла по тротуару в сторону Первой Градской — быстро, насколько может идти женщина с кошёлкой и уставшими ногами. Не оглядывалась. Пальто — серое, мешковатое — развевалось на ветру. Потом троллейбус поехал, и она пропала.

Антон вышел на следующей же остановке. Не доехал до дома. Просто не смог сидеть. Двери закрылись за ним, троллейбус ушёл, и Антон стоял на остановке один. Рядом — столб с расписанием, бумага пожелтела, часть строчек стёрлась. Под ногами: окурки, обёртка от мороженого «48 копеек», раздавленный стаканчик. В руке — смятый билет. В голове — число, движение пальцев на кольце и больше ничего.

Пошёл пешком. В сторону Чертаново, дворами, мимо детской площадки с покосившимися качелями и песочницей, в которой лежала пустая бутылка из-под пива. Считал остановки, которые проезжал бы, если бы остался в троллейбусе. Одна. Две. Три. Четыре. Считал, чтобы не думать. Считать было привычно. Думать — нет.

Мимо кафе-кулинарии «Пельменная», советский остаток, с ценами мелом на доске за стеклом. Из открытой форточки — запах жареного лука, пирожков с мясом, крепкого чая. Откуда-то из глубины — радио, тихо, далеко, неразборчиво: «…крошка моя, я по тебе скучаю…» Антон прошёл мимо. Нормальная жизнь. Еда, музыка, люди. Нормальная Москва, которая продолжалась, и ей было всё равно.

Шестьсот квартир без связи. Сколько в них людей? Тысяча двести? Полторы тысячи? Сколько из них пожилые? Сколько из них сейчас, пока Антон считает остановки, набирают «ноль-три» и слышат гудок, который не проходит?

Валю он видел. Валя не абстрактна. Валя одна из двенадцати процентов. С красной кошёлкой, с кольцом на худом пальце, с Сашей на втором этаже.

В углу зрения — текст, длинный, форматированный:

АнОМАЛИЯ: нЕОБЪЯСнЕннАЯ АКТИВАЦИЯ нЕРВнОЙ СИСТЕМЫ нОСИТЕЛЯ. ВЫЗВАнА ВнЕШнИМ АУДИОВИЗУАЛЬнЫМ СТИМУЛОМ (ТРОЛЛЕЙБУС, ЖЕнЩИнА). КОРРЕКТИРУЮЩЕЕ ВЛИЯнИЕ: нЕИЗВЕСТнО. КАТЕГОРИЗАЦИЯ: ПОСТПОЛЕВАЯ РЕАКЦИЯ нА ЗАДАнИЕ.

Категоризация. Постполевая реакция. Антон читал, и где-то за текстом, за форматированными строчками, за аккуратными заглавными буквами (кроме «Н», которая никогда не работала) — была та же пустота, что в гудке Михалыча. Калькулятор категоризировал. Калькулятор не понимал. Не мог.

— Это не постполевая реакция, калькулятор, — сказал Антон тихо, себе, губами, не голосом. — Это другое.

Он не мог назвать «это». Слова не подходили. Не вина — он не выбирал. Не стыд — стыдиться нечего. Что-то мутное, без синтаксиса в командной строке.

И тут пришла другая мысль. Тихая. Неприятная. С задержкой, как эхо в длинном коридоре.

Если бы он дорезал до конца.

Все восемь пар. Чисто, полностью, без живых линий. Полное отключение. Все знают: телефон мёртв. Не «занято», не «попробуйте позже» — мёртв. Тишина. Сразу понятно: к соседям бессмысленно, у них так же. Одевайся, бери сумку, иди пешком. До Первой Градской пешком — примерно час.

А частичное отключение — хуже.

Антон прикинул на ходу. Если бы все восемь пар лежали мёртвыми — чистый обрыв, полная тишина в трубке, — люди сразу бы поняли: не работает. Пошли бы к соседям, убедились бы, что у них так же, и через десять минут одевались бы и шли пешком.

А семь из восьми — это другое. Одна живая пара, перебросы, «занято», ещё попытка, ещё одна, потом ещё. Система вроде бы работает, но не работает, и понять, то ли авария, то ли очередь, то ли просто не везёт, — невозможно.

В углу зрения вспыхнула короткая строка, будто калькулятор договорил мысль, которую Антон ночью не дослушал:

ПОЛнОЕ ВЫПОЛнЕнИЕ: ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ — 3%.

ЧАСТИЧнОЕ ВЫПОЛнЕнИЕ: ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ — 12%.

Калькулятор был прав в цифрах. Три процента — если бы он дорезал до конца. Двенадцать — потому что он оставил одну живую пару и подарил району ещё час ложной надежды. Его, Антоново, «не стану дорезать, потому что дед за стеной» стоило Вале лишний час. Лишний час набирать «занято». Лишний час не идти к Первой Градской. Лишний час Саше одному с больным сердцем, в квартире, где трубка молчит.

По-человечески оказалось хуже. В четыре раза. Арифметика. Сводить всё к цифрам калькулятор умел; не умел только жизнь вокруг них. Ошибка сидела ровно в том месте, которое Антон считал правильным: не тронул деда. Не дорезал пару.

Антон пошёл дальше. Ноги делали шаги. Лёгкие делали вдохи. Тело работало отдельно от головы, а голова молчала. Во дворе мальчишка лет десяти кидал мяч в стену — гулкие удары, через равные промежутки, монотонно. Антон считал удары: раз, два, три, четыре, пять. На шестом свернул за угол.

Таксофон у метро. Синий, облупленный, с трещиной на стекле кабины. Рядом ларёк, за ним подземный переход с бабушкой, продающей семечки в газетных кульках. Антон остановился. Достал жетон из кармана — медный, лёгкий, с зубчатым краем. Вставил. Набрал домашний, семизначный номер. Трубка холодная — металл, типичный таксофонный, с запахом чужих рук.

Гудки. Раз. Два. Три.

Катя взяла быстро.

— Да?

Голос ровный. Антон прижал трубку к уху. Прохожие шли мимо: мужчина с портфелем, две студентки с рюкзаками, дворник с метлой.

— Привет. Всё нормально у тебя?

— У нас нормально. — Пауза, короткая, как вдох. — Лёша ещё раз заходил. Мы просто чай пили. Всё в порядке. Ну… Я вечером буду.

Голос ровный. Слишком ровный. Шестнадцать лет, а голос держится на усилии: отпусти интонацию — поплывёт. Антон слышал. Что-то не так. Катя не рассказывала — значит, не всё сказала. Но голос в порядке. Мелкая справлялась. Она всегда справлялась, даже когда не надо было.

— Ок. Я вечером. Тебе что-нибудь привезти?

— Не надо. Хлеба в общежи— — пауза, полсекунды, может, меньше — в магазине я взяла. До вечера.

Гудки. Катя повесила трубку первая. Внутри таксофона сухо щёлкнуло: жетон ушёл. Антон ещё секунду держал трубку. Всё равно хотелось проверить карман — вдруг осталось чем позвонить ещё раз.

В общежитии.

Она сказала «в общежитии» и поправилась на «в магазине». Оговорка — маленькая, ломкая: пустяк или всё сразу. У Лёши общежитие? Катя ходит к нему туда? Или не Катя, а кто-то другой, и Катя просто знает, и это знание проскользнуло? Антон стоял с трубкой в руке и смотрел на синий корпус таксофона, на трещину в стекле, на надпись «Не кидайте жетоны в щель» — написанную от руки, фломастером, кем-то, кому было не всё равно. В голове всё утро звенело: «двенадцать процентов», и «разберёмся», и «у