Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ: 12%. ЦЕЛЕВОЙ ЭФФЕКТ: 12%. ПРИОРИТЕТ: нЕИЗМЕнЕн.

Антон моргнул. Прочитал ещё раз.

Побочный ущерб — двенадцать. Целевой эффект — двенадцать. Одно число дважды. Урон штабу и урон всем остальным — одна и та же величина. Поровну. Для калькулятора это означало: операция сработала в ноль. Вход равен выходу. Нейтральный результат. Для Антона это означало: за каждый процент штаба он заплатил одним процентом чужих людей, которых не знал и не видел.

Кофе был плохой. Антон всё равно допил.

В углу зрения — короткий всплеск текста:

Камера наблюдения над входом: статус — активна.

Нет тут камер, калькулятор. Ни одной. Типография — подвал девятиэтажки, здесь камеры в последний раз были при ревизии в восемьдесят седьмом, и то плёночные. Антон уже не удивлялся. Снова камера: сначала у Михалыча, теперь над входом. Калькулятор видел Москву девяносто девятого как чужую схему, и в этой схеме камеры были везде. В реальности камеры были нигде. Закономерность. Один и тот же глюк, раз за разом.

— Я на улицу, тёть Зин. По делам.

Она кивнула, не отрываясь от газеты. Потом подняла голову:

— Ты оденься тепло, Антош. Холодно с утра. И поешь! Булку хочешь?

— Не, спасибо.

Антон вышел через чёрный ход.

Телефон в типографии зазвонил, когда он был на середине двора. Звонок — густой, старый. Антон остановился. Обернулся к двери, из которой только что вышел. Можно не возвращаться.

Вернулся.

Тётя Зина уже держала трубку.

— Типография, Зина. — Пауза. Подняла глаза на Антона. — Тебя. Михалыч.

Антон подошёл. Взял трубку. Ладонь была холодная — не от страха, от утреннего воздуха. Он прижал трубку к уху и ждал.

Михалыч говорил негромко. С задержкой перед каждой фразой — будто каждое слово прогонял через фильтр, прежде чем выпустить.

— Братишка. Ко мне вчера заходил один. Из тех, кому мы печатали. Не буду говорить кто — ты сам догадаешься.

Пауза. Антон слышал, как Михалыч дышит в трубку. Догадался сразу — предвыборный штаб. Листовки. Тираж с молодёжной программой.

— Говорит: в тираже, который вы напечатали, телефон в рекламе ведёт не туда. Люди звонят — попадают не к тем. Нехорошо, говорит. Потому что те, к кому попадают, — очень не рады. Пятницу пока сняли.

Антон молчал. Рука, свободная, та, что не держала трубку, сама сжалась в кулак — и он разжал, потому что тётя Зина рядом, и видно. Горло сжалось с опозданием — тело услышало раньше.

— Я посмотрел свой экземпляр, — продолжал Михалыч. Голос ровный, без нажима — хуже, чем с нажимом. — Номер и правда не тот. Не тот, что был в оригинале. Я же сам тот номер покупал. У сапожника в Сокольниках. Пятьсот рублей. Помнишь?

Антон помнил. Михалыч напился и рассказал, как перекупил номер у сапожника, который закрывался. А потом Антон этот номер удалил и вставил другой. Семь цифр. Все другие.

— Михалыч, может при наборе сбилось, — сказал Антон. Голос шёл ровно, но с тончайшей хрипотцой, которую мог услышать только тот, кто помнил, как Антон говорит обычно. Михалыч помнил. — В вёрстке иногда цифры съезжают, кегль может…

— Кегль прыгает, а номер целиком меняется? — Михалыч сказал это негромко. — Семь цифр — все другие? Братишка. — Я же тебе говорил: сделки — не с друзьями. Я не про нас с тобой. Я про то, что ты мне что-то не рассказываешь.

Тётя Зина за столом делала вид, что читает газету. Делала вид плохо — очки были не на носу, а в руке.

Тишина в трубке. Две секунды. Три.

— Я никого пока не обвиняю. Ты вёрстку последний трогал. Если ошибка — разберёмся. Если не ошибка — тоже разберёмся.

Гудок. Михалыч повесил трубку. В ухе остался гудок — длинный, ровный, без модуляции. Пустой.

Он опустил трубку медленно, вдруг ощутив её мёртвый вес. Повесил на рычаг. Постоял. Рука ещё держала форму — пальцы сжаты, словно трубка их не отпустила.

«Разберёмся». У Михалыча это слово уже звучало раньше — дважды, при Антоне, обоим — людям, которые его подвели. Первый — водитель, который разбил фургон на Рязанке. Второй — наборщик, который перепутал тираж и напечатал триста экземпляров вместо трёхсот пятидесяти. С обоими Михалыч «разобрался» тихо, без криков, без угроз. Водителю вычел из зарплаты. Наборщика уволил. Тихо, через неделю, когда тот уже расслабился и думал, что пронесло.

Михалыч не прощал. Просто откладывал.

Тётя Зина смотрела на него поверх газеты. Тридцать лет в типографии — она видела всякое. Ничего не спросила.

— Я на улицу, тёть Зин, — повторил Антон. — Правда по делам.

Она кивнула.

— Ты оденься, — сказала она ему в спину, но Антон уже шёл к двери. Дверь закрылась. За спиной радио, шарканье, запах растворимого кофе. Впереди — Москва.

Утро на улице было холодное, тусклое — из тех сентябрьских, когда солнце вроде есть, но не работает. Воздух сырой, с запахом вчерашнего дождя и тополиной коры. Антон шёл к метро. В кармане куртки: пять телефонных жетонов, мятые рубли, ключи от квартиры в Чертаново. На другом плече — ничего. Сумку с кусачками он оставил в типографии, под раскладушкой. Выбросить нельзя: улика. Держать при себе нельзя: тоже улика. Пока пусть лежит.

Антон подумал (ни с чего, без повода, как бывает): надо бы купить стиральный порошок. У Кати кончился. Или ещё не кончился, но скоро кончится. Мысль пришла и ушла, оставив обычный привкус быта, от которого не спрячешься ни в какой подвал.

Метро. Ближайшая станция — двенадцать минут пешком, если быстро. Антон шёл быстро. Утренняя Москва была вокруг: бабушка с авоськой у подъезда, две девочки-школьницы с портфелями, бомж у ларька, считающий мелочь на ладони. Обычная, привычная, нестрашная Москва. Почему-то от неё было тяжелее, чем от ночной.

На станции спуск в метро. Эскалатор гудел, воздух подземки привычно пах гарью, озоном и чем-то третьим, московским, без названия. Антон стоял на ступеньке и смотрел вниз, в белый свет. Рядом мужик в пиджаке читал газету, сложенную в четверть: «Независимая газета», заголовок про Примакова. Антон отвернулся. Не его новости.

В вагоне пятеро, все молчали. Вагон старый, с коричневыми сиденьями и царапиной на стекле. На соседнем сиденье чей-то забытый пакет от чипсов — жёлтый, пустой, смятый. Колёса стучали. В стыках рельсов был ритм — тот же, что у