Приключения Благородного Дика. Романтика дорог - Елена Владимировна Крыжановская

кроме той пятерки ребят, с которыми он вчера ужинал. Любого мог выследить шпик. А если потом прижали гвардейцы, то каждый второй, от неожиданности рассказал бы всё, что знает, даже не успев сообразить, о чем речь. Кто-то мог случайно проболтаться родным или знакомым и готово — на следующее утро донос уже лежал на столе у начальника полиции. Или, скорее, в крепости, ведь отряд направили прямо отсюда.

Разницы нет, позарился на деньги кто-то из взрослых, или по глупости признался в связи с мятежником кто-то из детей. Рано или поздно, это выплывет наружу само собой, и тогда предатель пожалеет о своей слабости.[1] Вряд ли ему будут мстить, но презирать — наверняка. А общую молчаливую нелюбовь выдержать порой труднее, чем открыто сразиться с сотней противников.

Утром прошло не более часа после раннего завтрака, как одиночество арестованного закончилось.

— Позволю себе побеспокоить, — вежливо и привычно начал старший в конвое, открывая замок на решетчатой двери в камеру. — Вас ждут господа следователи, хотят задать вам несколько вопросов. Мне поручено проводить вас.

Дик узнал тюремщика. Тот же круглолицый солдат, который первым появился в подвале.

— Позвольте, руки, — солдат кивнул двум стражникам помоложе, которые хотели защелкнуть кольца кандалов на арестанте. Но Дик не подал рук и продолжал сидеть.

— Зачем?

— Так полагается, рыцарь, — растерялся от слишком детского вопроса тюремщик.

— Что вам это даст? — вполне серьезно повторил Дик. — Если сковать мне руки впереди и такой длинной цепью, думаете, она помешает напасть на вас, если захочу? Не помешает. Всех рыцарей, тем более в Братстве Дороги, специально учат драться в самых невыгодных условиях. А кандалы — дополнительное оружие. Лучше уж сразу верните меч.

Стражники мгновенно отступили, чтобы пленник не выхватил у них из рук тяжелую цепь. Дик слегка усмехнулся:

— Если действительно так меня боитесь, придумайте что-нибудь поумнее.

Конвой направил на арестованного пики.

— Следуйте за нами, рыцарь.

— Хоть что-то, — вздохнул Дик и поднялся. Он думал, что его ожидает малоприятная беседа с властями, но такого не ожидал. В кабинете, кроме усиленной охраны и писцов, ведущих протоколы, присутствовали двое полицейских следователей. За столом важно восседал представитель магистрата в черной мантии.

После обычных вопросов об имени, звании и о том, признает ли Дик свою связь с мятежниками (что, в общем, совершенно неважно, ведь его вина установлена ещё до ареста, он вне закона, за его голову назначена награда), двое стражников взяли его за руки и прижали спиной к стене, словно приковали. Ещё двое сомкнули перед его грудью штыки, надежно отгородив Дика от остального пространства комнаты.

— Вам предстоит очная ставка, рыцарь, — сообщил один из следователей. — Дайте слово хранить молчание, не подавать знаки или иначе вступать в сговор с теми, кто будет входить в эту комнату. Если нет, нам придется заставить вас молчать с помощью грубой силы.

— Обещаю. Можете отпустить.

— Нет. Мы предпочитаем подстраховаться, — человек из магистрата явно не доверял мальчишескому хладнокровию. — Вводите по одному, — кивнул он страже.

В комнате для допросов стали появляться дети, которых Дик хорошо знал, и незнакомые. Для очной ставки собрали всех мальчишек Шарга. Даже совсем малышей, надеясь, что они не смогут соврать. Их вызывали поименно из коридора. Всем задавали одни и те же вопросы.

Знаком ли им Дик? Встречались ли они с ним в городе случайно? Знают ли, что его разыскивают власти? Знают ли тех, кто укрывал мятежника? Напоследок и самого Дика спрашивали, знаком ли ему кто-нибудь?

На все вопросы обе стороны обычно отвечали «нет», за исключением третьего. Некоторые ребята постарше признавали, что видели расклеенные листовки о его розыске на всех углах. В сообщничестве никто не признавался. Басель и остальные старались не показывать страха и отвечали твердо. Этой решимостью молчать, себя и выдавали. Дик хотел бы подсказать им вести себя иначе, но не мог. Если вызванные на допрос испугано отрицали всё другим тоном, им верили. Только сосед булочника Дитара отчаянно повторял: «Это не я! Честное слово, это не я! Я ничего не знаю, но это не я! Правда, не я!» — не слыша вопросов. Он отбивался не от следователей, он обращался к Дику, уверяя, что невиновен в предательстве, но взрослые не понимали, что происходит.

Свидетель продолжал кричать: «Не я!» — пока его не утащили. Вот уж кого точно отпустят и снимут всякие подозрения. Дик ему тоже поверил. Да и все знакомые, кто, глядя мимо, отвечали: «Не знаю его и никогда не видел», — не предатели. Следователи отмечали каждого такого упрямца. Дик не чувствовал рук стражников, которые прилагали все усилия, чтобы помешать ему броситься вперед и закрыть своих друзей от коварных вопросов.

Мальчишки появлялись из двери перед ним, а исчезали в дверь слева, куда входил он сам. Никто не возвращался в коридор и не мог пересказать остальным, что происходит в комнате и о чем их спрашивают. Следователи разговаривали с каждым подозреваемым. То ласково, то угрожали, даже преувеличивая беды, которые они способны обрушить на головы юных сообщников. «Я его не знаю», — упорно повторяли все.

Дик вскоре перестал отвечать следователям, только делал отрицательный знак, мечтая, чтобы этот приглашенный оказался последним. Но дети шли и шли.

* * *

[1] (прим. Лины) Могу представить, как мальчишки искали предателя! Мы перебирали все варианты и спорили так, будто предатель среди нас, а не в прошлом. Но ответа никто не знал.

Глава 16

Тюремщик, старший в том конвое, что сперва арестовал Дика, а потом доставил его в комнату для очных ставок, устал ждать, когда же знаменитый пленник вернется в камеру. Он знал, что завтра мальчишку ожидает полдюжины стрелков во внутреннем дворе тюрьмы. Каждый мятежник, кто осмелился ступить внутрь шаргских стен, уже приговорен к расстрелу, без всяких исключений. Сначала тюремщик надеялся на особую милость отцов города. Но сейчас уже знал, что время и порядок казни утверждены. Завтра, в шесть утра. Всех юных сообщников, кого удастся выявить, до этого времени оставят под арестом, а утром, когда они собственными глазами увидят, что бывает за легкомысленное отношение к законам, отпустят по домам. Позже, с каждым из них следователи разберутся отдельно, в зависимости от возраста, поведения на допросе, от репутации и общественного положения их семей.

Тюремщика вызвал комендант и сам заговорил о долгожданном повышении. Когда страж вернулся взволнованный и