Оправдание хаоса - Диана Ва-Шаль

Кристофером и Робертом у себя в голове. Вспоминала появление Льюиса и его внешний вид. Из тихих переговоров Нормана и Криса за спиной вычленяла формулировки: "группы захвата", "армейские патрули", "бесполезные проволочные ограждения" и "залитые кровью улицы".

Я часто поглядывала назад, дабы удостовериться, не преследует ли нас кто? Но мы петляли между домами, и каждый прошедший участок дороги пропадал из виду, оставаясь немым и пустынным.

Ветер завывал. На улице темно и промозгло. Изредка срывался дождь. Горгоновцы, да и мы с Сэмом, часто поглядывали на Джона. Он не подавал вида, что состояние его изменилось, и старался двигаться в прежнем темпе. Старался шутить, мол, "вы меня в лазарет из-за такой ранки отправить решили? С перебитыми ребрами, значит, на штурм шел, с простреленным плечом машину вел; а вы тут драму из-за укуса разводите".

Но все видели, как его пошатывало, каких усилий ему стоило держать эмоции и мимику под контролем. В один момент головокружение Джона стало таким сильным, что его затошнило – Сара, подбадривая, ссылалась на переутомление, акклиматизацию, отсутствие нормального сна и питания, нервное истощение… Но Роберт, постепенно сбавил скорость, и мы стали передвигаться медленнее, перейдя с этакого бега трусцой на шаг.

– Ничего, не переживай, – Сэм подбадривающее мне улыбнулся, – вскоре выйдем к машинам, а там уже и за нашим трейлером…

– И уедем, – голос мой был немного охрипшим, – уедем отсюда подальше. Домой, – и добавила тише, – если дом еще есть.

– Лучше не думай об этом, – сказал вдруг Льюис, идущий рядом. – Твои мысли сейчас для тебя худший враг, – я неуверенно качнула головой, а он немного помолчал. – Хочу тебя попросить. Не называй меня Кристофером, как-то слишком официально.

Задержала взгляд на его лице и слабо кивнула.

Небо походило на зимнее. Ветер дул холодный, влажный; если бы пошел снег, я бы ни капли не удивилась. Погода нагнетала обстановку сильнее, хотя вообразить, куда еще сильнее все равно оставалось сложно. Я внимательно смотрела по сторонам, стараясь уловить каждую деталь, любое изменение в окружающей среде, в поведении или на лицах военных; какое тут осмысление, что мы с Сэмом находились в чужом краю? Очередные негостеприимные земли Государства. Какие тут мысли о Государстве вовсе? Ничего не имело значения, пока на шее сжимались пальцы Костлявой. Роли затерлись. Мы были просто людьми, застрявшими между кошмаром и адом, отчаянно желающими выбраться и найти объяснение ожившим темным сказкам Севера.

А еще я постоянно глядела в окна. Они словно преследовали меня, смотрели сотнями тысяч глаз, наблюдая за всяким моим движением. И больше всего меня страшило увидеть в них кого-то. Живого ли, мертвого, все равно; заметь я тогда лицо, мелькнувшую тень, дрогнувшие шторы – тут же умерла бы на месте от ужаса.

Но дома оставались безмолвны, и окна пусты. Если кто живой и скрывался за стеклом, то явно не желал быть замеченным. О других вариантах – один хуже и страшнее другого – я сразу гнала мысли. Будто бы мало разворачивалось ужасов в действительности. Они всегда сосуществовали рядом, скрывались во тьме, постукивали в двери серповидными ножами-керамбитами. Рыли могилы для терракотовых цветов на золотых черепах. Несли сырой запах казематов. Сажали в клетку места дозволенного пребывания…

Но раньше монстры лишь надевали маску зла. И теперь явилось Зло во плоти – древнее, дикое, хтоническое. Смерть явилась.

Будто реальности мало для ужаса. Внутренний голос подливал масло в огонь, раздувая и без того сильнейшую панику. От бешеного сердцебиения мир дрожал перед глазами, прыгал черными мушками.

"Тебе было бы намного проще без бурно играющего воображения", – как-то сказал мне Сэм; совсем недавно Льюис намекнул о том, что главный враг – собственные мысли. Возможно, так оно и было. Хотя, что лгать самой себе? Это самая что ни на есть правдивая истина.

Но разве могла фантазия нарисовать картины более страшные, чем те, что довелось узреть за последние пару дней? Чем те, которые уже видела много лет назад? Чем те, которые еще только предстояло увидеть и прочувствовать?

Не меньше часа мы петляли по улицам, и, к счастью, обошлось без происшествий, хотя отчетливо слышалось и характерное хрипение отдаленным отзвуком, и голоса убегающих и прячущихся живых людей. И стрельба. И визг колес.

Джон почти не мог идти самостоятельно. Перед глазами его темнело, мужчину буквально швыряло из стороны в сторону – Стивен и Михаэль помогали сослуживцу передвигаться, – но резкое ухудшение самочувствия вызывало в нем не беспокойство о самом себе, а тревогу о приносимых трудностей "Горгоне".

Бинты на руке Иртона быстро пропитались кровью, которая все продолжала и продолжала сочиться.

Я все оглядывалась, и ноющее волнение не унималось в районе солнечного сплетения, клубилось, змеилось меж ребер.

– С каждым часом тревожнее, – прошептала Сэму, – на душе неспокойно…

– Это неудивительно, – тот быстро глянул на меня. – Странным было бы обратное состояние.

Ближе к полудню тучи вновь стали потихоньку рассеиваться, и на этот раз окончательно. Не могу сказать, что это придало уверенности, но проще переживать под солнцем, нежели под грузными грязно-темными тучами.

– Роберт, – Михаэль подошел к командиру, идущему чуть впереди меня, – Джону хуже. Обезболивающее бы ему сейчас не помешало.

– У тебя совсем ничего не осталось?

– Ничего, что могу использовать. В машине полный набор, конечно, но… У наших полупустые аптечки, что про мою говорить? Бинты практически закончились. Анестетики на нуле. Вдруг потребуется более серьезное вмешательство? Джону или еще кому-нибудь… Мало ли.

– Кроме этого других ранений у него нет? – голос Сборта негромкий; не вопрос, скорее смиренная констатация факта. Михаэль отрицательно мотнул головой, и командир нахмурился. – Неутешительная аналогия… – сказано практически шепотом для самого себя. Громче добавил, – ладно, найдем сейчас аптеку, упакуешься, как надо, – Роберт горько усмехнулся. – В любом случае немного отдохнуть следует, иначе многие попадают прямо здесь.

Михаэль коротко кивнул в ответ, а я глянула на Джона. Стиснув зубы и держась за Стивена, он шел, опустив к груди голову и тяжело дыша.

Усталость взаправду сковывала, в голове все звенело и гудело. И, казалось, нашей дороге нет конца. Мне хотелось в душ. Хотелось в мягкую постель. Хотелось горячий крепкий кофе. И проснуться ранним утром от осознания, что произошедшее не более чем дурной сон. Я повторяла себе это раз за разом, как мантру, как молитву, как гимн – будто постоянное повторение одной идеи могло сделать ее