Загранкомандировка - Дмитрий Штиль

болезнь. Оперативную гордыню. Уверенность в том, что твой интеллект превосходит систему. Руководитель сейчас ломает тебя об колено не из злобы. Он выбивает из тебя эту самоуверенность, чтобы она не убила тебя в следующей операции. Он преподает тебе урок. Жестокий, но единственный, который ты способен усвоить.

Прошлая жизнь била меня теми же граблями, но я так и не усвоил урок. Теперь же внутреннее сопротивление исчезло. Логика Руководителя Представительства была правильной, жизненной. Он мыслил не категориями уязвленного эго, а категориями сохранения жизни. Я действительно заигрался вновь, но по какой-то причине судьба опять меня простила.

— Я принял, — коротко ответил я. — Что по Пашкову?

— Здесь тебя признали правым, — Серов раздавил окурок о край урны. — Твои действия в отношении командира «Вымпела» признаны руководством оправданными. Жестокими, на грани, но единственно верными в условиях огневого цейтнота и оперативной целесообразности.

Серов посмотрел на меня с профессиональным уважением.

— Твоя ставка сыграла, Виктор. Романчук отработал в Вашингтоне чисто. Операция «Циклон» мертва. Конгресс перекрыл кислород Лэнгли. Мы фиксируем сумбур в их афганском отделе и резкий спад активности.

Я сделал еще одну затяжку. Бухгалтерский баланс Холодной войны был закрыт с профицитом в нашу пользу. Но оставался один, сугубо личный счет.

— Как Пашков? — спросил я, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Где он?

Серов полез во внутренний карман пиджака.

— Он идет на поправку. Трещина в черепе срастается, контузия тяжелая, но динамика положительная. Врачи обещают полное восстановление.

Подполковник достал две нераспечатанные пачки «Явы» и положил их на скамейку рядом со мной.

— И он здесь, Виктор. В этом же госпитале. Третий этаж, палата номер триста двенадцать.

Во внутренний двор госпиталя, шурша шинами по влажному асфальту, плавно въехала черная служебная «Волга». Машина остановилась в десяти метрах от нас, двигатель продолжал негромко урчать.

— Поправляйся и не скучай. Пока!

Серов пожал мне руку, повернулся и быстрым шагом направился к автомобилю. Хлопнула тяжелая дверь, «Волга» развернулась и исчезла за кирпичной аркой выезда.

Я остался один на холодной скамейке. Прохладный воздух остужал разгоряченное лицо. На досках лежали две пачки сигарет. Из головы не выходили цифры: третий этаж, палата триста двенадцать.

Глава 15

«Точка»

На следующий день, ровно в десять ноль-ноль, я вышел из своей палаты и направился к лестничному пролету. Предстояло подняться на третий этаж.

Каждый шаг по выщербленным бетонным ступеням отдавался пульсирующей тягой в зашитом боку, но физиология сейчас отошла на второй план. Я шел закрывать долг, который не поддавался списанию по ведомостям Комитета государственной безопасности.

Палата номер триста двенадцать находилась в самом конце крыла. Ее дверь была приоткрыта. Из палаты доносился громкий мужской смех, крепкий армейский мат и характерные, хлесткие шлепки игральных карт по деревянной столешнице.

— Бито, — раздался хрипловатый, уверенный голос. — Давай, раздавай по новой.

Это был голос капитана Пашкова. В нем звучала жизнь. Война осталась там, в афганской пыли, а здесь парни просто радовались тому, что выжили и могут перекинуться в дурака.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

В палате было четверо. Трое сидели на койках, сдвинув тумбочку в центр. Пашков полулежал, опираясь спиной на подушку. На его голове белела плотная, чистая повязка. В руках он держал веер карт. На его лице играла легкая, расслабленная усмешка.

Он поднял взгляд на скрип двери.

Атмосфера в палате сломалась мгновенно. Усмешка стерлась с лица капитана за долю секунды. Его глаза изменились, это был тот самый взгляд отчуждения, который я видел в трясущейся кабине эвакуационного Ми-8.

Остальные бойцы, почувствовав резкий перепад напряжения, замолчали. Смех оборвался. Кто-то опустил карты на стол.

— Нужно поговорить, — ровно произнес я, глядя прямо в глаза командиру «Вымпела». — Наедине.

Пашков смотрел на меня несколько долгих секунд. В его взгляде не было ни страха, ни злобы — только презрение. Затем он с явной, подчеркнутой неохотой бросил свои карты на тумбочку рубашками вверх.

— Парни, я пас, — глухо сказал он. — Перекур.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений головой, спустил ноги с койки. Всунул ступни в больничные тапочки и, не глядя на меня, прошел к выходу. Я отступил, пропуская его, и шагнул следом.

Мы прошли по коридору до комнаты отдыха. Она оказалась пустой. На стенах висели выцветшие плакаты о вреде алкоголизма и правилах гигиены. В углу, на шаткой подставке, работал старый телевизор. На экране трактора бороздили чернозем под бодрый голос диктора — шла передача «Сельский час». Этот монотонный, мирный бубнеж создавал подходящий фон для нашей встречи.

Мы остановились друг напротив друга. Дистанция — два метра. Нейтральная полоса.

Я глубоко засунул руки в карманы фланелевого халата. Я знал, что Пашков не ответит на рукопожатие, и не собирался делать этот бессмысленный, фальшивый жест. Капитан стоял прямо. Его руки были скрещены на груди — закрытая, оборонительная поза.

— Я пришел сказать спасибо, — произнес я. — За то, что не бросил меня. За то, что вытащил на себе под огнем.

Пашков медленно, оценивающе окинул меня взглядом с ног до головы. В уголках его губ появилась горькая ирония.

— Смотрю, ты не под конвоем, капитан, — его голос звучал хрипло. — И наручников на тебе больше нет. Хорошие у тебя друзья на Лубянке. Раз за нападение со спины и срыв ликвидации у вас переводят в общую палату.

Я не стал отводить взгляд. Оправдываться было бессмысленно.

— Так и есть, — спокойно подтвердил я.

Ирония на лице Пашкова сменилась глухим раздражением.

— Зачем пришел? Похвастаться, что отмазался?

— Я не могу раскрыть тебе суть того, что произошло в лагере, — я говорил так же ровно, удерживая зрительный контакт. — Но я прошу тебя услышать одно: так было нужно.

Пашков был боевым офицером спецназа. Он умел читать людей, как открытые книги. Он видел, что я не лгу. Видел искренность в моих глазах. Но для Пашкова эта игра не стоила и капли крови его парней. Законы боевого братства для него были главенствующими.

Он не стал задавать вопросов. Ему не нужны были детали моих секретов.

— Я еще раз благодарю тебя за спасение, — повторил я, ставя точку в своих объяснениях.

Пашков расцепил руки. Он посмотрел на меня с ледяным спокойствием человека, который окончательно все для себя решил.

— Русские своих не бросают, — без пафоса, но с нажимом сказал капитан.