Ревизор: возвращение в СССР 62 - Серж Винтеркей

ценят, то почему ты не занимаешь все более высокие должности в структуре, где работаешь? Логичный же вопрос, не правда ли? Так что, хотя желание сделать карьеру с возрастом не пропадало, все больше появлялся пессимизм по этому поводу. Начал он думать, что, видимо, жизнь так устроена, что если ты честный и принципиальный, повышать тебя никто не будет. Не будет никогда начальственной должности, и все тут…

Что в такой ситуации оставалось делать? Стиснуть зубы и продолжать честно делать свою работу. Потихоньку смиряясь с тем, что карьера у него не сложилась.

Этим он и занимался.

И вдруг в тот момент, когда он уже совсем отчаялся и решил, что так на пенсию и уйдет в своей нынешней должности, вдруг повышение. Да еще и не какое-нибудь простое, на ступенечку, скажем, заместителем начальника отдела. А подскочил он аж на несколько ступенек вверх, до заместителя самого Пельше.

Неожиданно! И не только для него, но и для его явных врагов, которые сейчас скрипят зубами от злости. И для его фальшивых друзей, которые все эти годы приободряли его, что ничего страшного, все еще у него в жизни сложится. А сами за его спиной ухмылялись…

К счастью, были и настоящие друзья, которые сейчас за него очень радовались. И это грело душу.

А уж как он сам радовался! Жена в последние дни ему успокоительного наливала на всякий случай и по утрам, и по вечерам. Говорила, что сильная радость может довести до инфаркта так же верно, как и большое горе. Напоминала про его приятеля Кожевникова из ЦК КПСС, который недавно от инфаркта помер, настаивала на том, что ему беречь себя надо. Поворчал на нее, конечно, а вдруг эти лекарственные запахи кто-нибудь на работе учует? Надо же имиджу соответствовать серьезного государственного служащего. И частью имиджа, конечно же, здоровье является. Что это за серьезный начальник, если от него валерьянкой и пустырником пахнет?

Но отбиться так и не смог. Уж больно мученическое лицо жена делала, и демонстративно за сердце хвататься начинала. Впору ей самой было напоминать про его приятеля Кожевникова, чтобы не волновалась так. Пришлось всю эту гадость пить.

Но все же интересно ему было, почему вдруг такой неожиданный поворот произошел… Почему Пельше десятилетиями не видел у себя под носом принципиального сотрудника с талантами, казалось бы, совершенно необходимыми для работы в КПК? А тут вдруг раз, и своим заместителем сделал!

Только одно на ум Межуеву приходило: роль сыграли те самые доклады, на основании которых он сделал выступление на Пленуме ЦК КПСС в декабре прошлого года. И все больше ему казалось, что именно Косыгин эти доклады приметил и организовал для него то самое выступление на Пленуме. А потом, видимо, финальной точкой стало предложение от Косыгина Пельше для него, Межуева, высокой должности в структуре Совмина. И вот тут уже Пельше заревновал. Оценил, наконец, каким ценным кадром является он, Межуев. И, чтобы не отдавать его, сам его повысить решил.

Вот оно как интересно получилось, – думал он, качая головой. – Да, похоже, что именно все так и было…

Но получается, что это его заслуга, в той или иной степени, а не только Косыгина. Если бы ему два года назад не пришла в голову идея с докладами для Политбюро, что он поручил Ивлеву делать, то Косыгин бы его не заметил. На Пленум бы не отправил с докладом. Пельше бы предложение к себе его перевести не сделал бы. Вот и был бы он и дальше обычным инспектором в КПК ЦК КПСС.

С солидной репутацией, с друзьями, с завистниками, но формально – обычным инспектором…

***

Москва

Вышел из кабинета Эммы Эдуардовны, поджав озабоченно губы. Кому же понравится, что какой-то Бляхин под тебя роет?

Что же, раз такое дело, то мне, получается, сразу после визита к Громыко срочно на завод надо ехать, бумаги им передавать, это раз. А второе – ехать везти статью в «Труд».

И справку о принятии к публикации надо брать без вариантов. Без бумажки ты букашка. На словах что угодно можно сказать, но гораздо эффективнее в советской системе, когда ты документы демонстрируешь в подтверждение своих утверждений. Да, в принципе, и не только в советской. Есть что-то завораживающее в человеке, который свои слова тут же может подтвердить доказательствами. С подписями и печатями.

Поехал неспешно к МИД.

Любопытно мне было, что Громыко задумал в отношении меня. Мучили меня какие-то сомнения. Нет ли у министра намерения в очередной раз разразиться упреками в мой адрес из-за очень интенсивной программы во время поездки в Японию? Может быть, он снова недоволен тем, что я визиты к достаточно серьезным японским чиновникам с МИД не согласовал? С другой стороны, в МИД я не работаю. Интервью для опубликования в газетах я у японцев не брал. Так что, по идее, должны же быть границы того, что я должен с МИД согласовывать, когда за рубеж выезжаю? Да еще и не в качестве официального лица от Советского Союза, журналиста советской газеты, к примеру, а в качестве драматурга.

Как-то нелепо бы выглядело, если бы драматург согласовывал переговоры с японским министром или ректором Токийского университета, никак с драматургией не связанные.

Да еще и такие переговоры, о которых я сам заранее не знал, что они вообще будут. Никто мне их и не предлагал на момент, когда я в Японию выезжал.

Ясно, что я, идя на прием к Громыко, продумывал аргументы, которые буду выдвигать в том случае, если он все же захочет такого рода претензии ко мне предъявить. Ведь то, что Галию заверили, что никаких вопросов и упреков ко мне у МИД нет, к сожалению, никаких гарантий, что так оно и есть, не давало.

Тут сразу два момента возможны. Я, как человек хорошо поживший, всегда подобного рода нюансы заранее чую.

Первый момент в том, что на момент звонка могло все так и быть, претензий не было. Но времени прилично с тех пор прошло, все могло измениться. В МИД могла появиться новая информация. Например, кто-нибудь соврал что-то про меня, они в это поверили, и претензии вдруг появились.

Второй момент в том, что это может быть элементарной дипломатической уловкой. Сначала заверить человека, что к нему никаких серьезных вопросов нет, чтобы