Петля - Олег Дмитриев

мной лязгнули об асфальт, а я глухо взвыл, потому что этот удар отозвался во всех местах, куда прилетели не так давно все предыдущие, она вскрикнула. Я б, пожалуй, тоже вскрикнул. Был бы девушкой — мог, наверное, и в обморок бы брякнуться. Потому что нос у Петли был практически на правой щеке, правая кисть напоминала баклажан-мутант, а в груди торчал нож, который многоопытные тверские фельдшера́ оставили на месте. И ноги у меня дёрнулись на носилках, как у неживого. Правую я особо не чувствовал, а левая болела вся.

— Светунь, ты только не волнуйся, — неубедительно и невнятно прогундосил Кирюха. Потому что нос у него тоже был на щеке, только на другой, на левой, а челюсть при каждом слове щёлкала и двигалась, так скажем, невпопад. — Если его тут залечат, мы тебе нормального найдём, а не этого отбитого.

Света развернулась к нему рывком и толкнула в грудь двумя руками. Стройная, как рябинка — Кирюху, в котором было под центнер мяса, дури и костей. И он едва не упал, отшагнув, отшатнувшись от девочки-отличницы.

— Если ты накаркал, и его тут залечат, я тебя, дурака, отравлю, — и голоса такого злого я от неё никогда не слышал ни до, ни после.

Пока я выздоравливал, она проводила в палате почти всё своё время. А ночью, кажется, готовила на кухне студенческой общаги всё то, что я любил. И приносила каждое утро, перед па́рами, порываясь кормить с ложечки. А с милиционерами, тоже навещавшими регулярно, говорила со строгостью и надменностью графини, вынужденной общаться с псарями и свинопасами. Цитируя дословно УК и УПК, с комментариями. Мы бы с Кирюхой так не смогли. В смысле, прокомментировать визит сотрудников и нормы права могли, конечно, но чтоб исключительно цензурно, да так, что старлеи, капитаны и даже один майор только диву давались — это очень вряд ли.

Де́ла на меня тогда не завели редким чудом: заявления не было, и с заочным адвокатом мне очень повезло. А о том, как именно я так неловко поскользнулся, что сломал нос, четыре ребра, три пальца на правой руке, выбил два зуба и упал прямо на нож без единого отпечатка пальцев, мы написали целое сочинение. Наверняка опера зачитывались им, всем отделением. Я сам едва не прослезился, пока сочинял. Но в основном от того, что спина болела — там что-то сместилось неудачно, так, что доктора со свойственной им заботой рекомендовали начать привыкать к костылям.

Жуткое чувство, когда тебе двадцать с копейками, ты молод, силён и здоров. Ну, почти. Выходишь в унылый длинный больничный коридор, опираясь на конструкцию, которую шутники-коновалы звали: «бегунки». И тебя, как стоячего, «делает» бабка со стойкой капельницы в руке. Но опускать руки я и не подумал. И вместо этого поднимал ноги. Настойчиво, планомерно, неуклонно, по-петелински. И вышел из отделения без костылей. Со Светой под руку.

А потом в моей жизни появилась Алина. Резко, как молния или пуля в висок. И мозги, кажется, отказали мгновенно и совершенно так же, как если бы она и впрямь была пулей. Красивая, яркая, громкая, она была полной противоположностью Свете. О том, что её имя напоминало название фильма «Чужие», мне сказал Кирюха. Нехотя, без всякой радости. Он тоже переживал за Светуню. Но было поздно. Я забрал вещи с квартиры и переехал на другую. А когда вернулся за чем-то забытым, Светы в ней уже не было, хоть я и сказал, что оплачена жилплощадь была на полгода вперёд. С тех пор я её не видел. Не искал в соцсетях, когда они появились, не наводил справок у общих знакомых и друзей. Будто запретил себе думать и вспоминать о Свете. Решив, что свой выбор сделал, что выбор этот единственно верный, и что я обязан нести за него ответственность.

Приручив другую. Думая, что это именно я приручил другую, а не наоборот.

Глава 13

Ремонт и перепланировка

А вот проснулся я точно так же, как после того незабвенного «реального» сновидения. Сердце колотило так, будто хотело выйти не только из грудной клетки, но и из дому вообще. И рвануть по прогону вдоль заборов, на запад. Или восток. Или куда угодно. Лишь бы вернуть Свету.

С Алиной мы жили долго и счастливо. Наверное. Долго — точно. Счастливо — было дело. Но как-то фрагментарно теперь это всё вспоминалось. Странно, очень странно. Я помню радость на свадьбе, помню невероятный восторг, когда узнал, что стал отцом. Ту любовь, когда взял в руки конверт с голубой лентой на выписке из роддома. А вот счастливые дни, кажется, мог пересчитать по пальцам. Наверное, поэтому и не считал никогда. Уверяя себя в том, что все так живут. Что всё как у всех, не хуже. Что милые бранятся — только тешатся. И запрещая себе вспоминать о том, что со Светой было не так. С ней каждый день был счастливым, и счастье то было на двоих общим. Как любовь.

Я стеснялся, оказывается, всех этих громких и высоких слов. Не любил показывать эмоций, привычно оставаясь-прячась за равнодушной маской Михи Петли. Которая со временем заменила мне лицо. Я даже в кино ходить перестал потому, что однажды почувствовал, что вот-вот заплачу. И, наверное, испугался того, что не смогу объяснить Петьке, почему его такой сильный и умный папка плачет. Потому что не самый сильный и не самый умный. И не самый смелый. Как все. Не хуже и не лучше.

И только дождавшись того, как сын вырастет, оберегая теперь уже не поймёшь, чью тонкую душевную организацию сильнее — его или свою — я пришёл туда, куда пришёл. В одинокий, пустой, вымороженный до звона дом на окраине заброшенной деревни. В покинутое прошлое. Где когда-то были счастье и любовь, а теперь не было даже вилок. Вот только прошлое с какого-то перепугу начало вдруг меняться. Неясно, как и почему, но совершенно точно наяву и именно со мной. И пусть я по-прежнему не имел представления о том, как это работало, но оно работало совершенно определённо. Значит, поменять можно было не только судьбы Тюри, Спицы, Шкварки и Валенка. Кстати, про Шкварку память почему-то молчала. Обе памяти. Зато про Свету орали дурниной.

Я должен был её найти.

Пока кипел чайник, я гнулся, тянулся, приседал и отжимался. Модные знания от актуальных гуру психологии и личностного роста говорили, что избыток кортизола и адреналина нужно было выжечь, и лучше всего для