Опальная княжна Тридевятого царства - Кристина Миляева

Словно стая шакалов, почуявших раненого зверя, из всех щелей выползли они. Из-за колонн аркад, с зубчатых галерей второго яруса, из тёмных проёмов конюшен и оружейных — на нас уставились десятки глаз. Это были не придворные в бархате и шёлке. Это были те, кого мачеха нанимала, подкупала или закабаляла долгие годы. Охотники за головами с пустыми, жадными взорами, которых не испугал мой «апокалипсис в миниатюре». Наёмники, чьи лица были испещрены шрамами, а души — жаждой славы и золота. И просто подонки, мразь, которая искренне считала, что у опальной княжны не должно быть шансов.

Их было много. Гораздо больше, чем я ожидала. Они заполонили собой всё пространство, сомкнувшись живым, враждебным полукругом. Сталь мечей и топоров холодно поблёскивала в тусклом свете, арбалетные болты с отравленными наконечниками были нацелены в мою грудь, в воздухе пахло потом, ржавым железом и алчностью. Воздух снова загустел, но на этот раз не от магии, а от плотной, почти осязаемой ненависти.

— Вот она! Ведьма! — проревел кто-то из толпы, разрывая гнетущее молчание. — Голова её стоит целое состояние!

— Она одна! Добьём её! Не дадим уйти!

Я остановилась, чувствуя, как по спине, по самым позвонкам, пробегает мелкий, ледяной холодок. Старый, знакомый страх затрепетал где-то глубоко внутри. Но на смену ему пришло нечто иное. Глухая, холодная, всесокрушающая ярость. Та самая, что питала тёмную магию, давала ей силу и остроту. Они ничего не поняли. Они не усвоили урок, преподанный в тронном зале. Они всё ещё видели перед собой ту беззащитную дурочку, которую можно травить, как затравленного волка.

Хорошо. Раз так, то я устрою для них цирк. Последнее представление в этих стенах. Апофеоз этого безумия. Я медленно повернулась к ним, и на моём лице расплылась улыбка. Не добрая. Не злая. Абсолютно, беспросветно безумная, искажающая черты и заставляющая самых стойких в первом ряду сделать шаг назад.

— О-о-о, — протянула я, и мой голос, усиленный магией, прокатился по двору, заглушая ропот, словно раскат грома. — Гости! Как мило, что вы все собрались. Без приглашения. На мой прощальный банкет. Но раз уж вы здесь… оставайтесь. Навсегда. В моём прощальном шоу.

Я подняла руку, и тёмная энергия, та самая, что только что бушевала в тронном зале, снова хлынула в меня, наполняя до краёв. Но на этот раз я не выпускала её слепым, яростным вихрем. Я лепила из неё, как скульптор из глины. Я была режиссёром, сценаристом и главной актрисой этого кошмара.

Первыми, всегда первые — осторожные и прагматичные, пошли охотники с арбалетами. Они подняли оружие, но я лишь щёлкнула пальцами. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким и тягучим, как свежий мёд. Их пальцы застыли на спусковых крючках, лица застыли в гримасах напряжения. Они не могли выстрелить. Не могли пошевелиться, застыв в нелепых позах, словно мухи в янтаре. Их глаза, единственное, что могло двигаться, округлились от немого ужаса.

— Слишком статично, — сказала я с притворной досадой. — Давайте добавим динамики!

Я махнула рукой, и могучий, невидимый кулак ветра подхватил с десяток наёмников, швырнув их, как тряпичных кукол, в огромную, зловонную лужу у конюшен. Они шлёпнулись в грязь с комичным всплеском, барахтаясь, ругаясь и пытаясь выбраться из липкой, вонючей жижи.

— Та-ак, — проворковала я, приставив палец к подбородку. — А теперь — танцы!

Я посмотрела на группу стражников в латах, которые уже строили каре, пытаясь организованно атаковать. Я послала крошечный импульс в землю под их ногами. Камни мостовой вдруг стали зеркально-гладкими, скользкими, как лёд. Они заскользили, падали, сталкивались друг с другом, их тяжёлые доспехи гремели и лязгали, как кухонная утварь в руках пьяного кухаря. Они походили на перевёрнутых на спину жуков, беспомощно дрыгающих ногами.

Кто-то из наёмников, похитрее, попытался подкрасться сзади, прижимаясь к стене. Кот, сидевший у моих ног, даже не повернул головы. Он лишь лениво взмахнул хвостом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Из тени позади наёмника вырвался сгусток живой, шевелящейся тьмы и схватил его за пятку. Тот взвыл нечеловеческим голосом и принялся отплясывать на одной ноге, яростно тряся конечностью, пытаясь стряхнуть с себя леденящую хватку невидимого демона.

— Браво, рыжий! — крикнула я, делая ему ручкой. — Отличная работа со светом и тенью! Пять монет из царской казны!

Я шла вперёд, и с каждым моим шагом цирк набирал обороты, превращаясь в феерию абсурда. Одних ветер швырял в стены, но так, чтобы они отскакивали, как мячики, — с хрустом, больно, но не смертельно. Других земля засасывала по колено, и они не могли вытащить ноги, беспомощно болтая руками и взывая о помощи. Третьи вдруг начинали неудержимо хохотать — это я поиграла с их нервными центрами, заставив испытывать приступы истерического, неподконтрольного веселья посреди всеобщего хаоса.

Какой-то маг в пёстрых, вычурных робах, пахнущих серой и надменностью, попытался бросить в меня огненный шар. Я ловила его на лету, ощущая, как сфера чистой плазмы жужжит и трепещет в моей ладони, сжимала её, как снежок, и швыряла обратно. Шар летел, плясал в воздухе, выписывая замысловатые петли, и в итоге прилипал к заду своего же создателя. Тот подпрыгивал и визжал, как поросёнок, пытаясь потушить пылающие одежды, которые теперь пахли не серой, а палёной шерстью.

— Эй, ты! С морщиной! — крикнула я охотнику с шрамом через всё лицо, которого уже встречала в лесу. Он стоял, прижавшись к стене, с лицом, выражавшим полную и безоговорочную капитуляцию. — Помнишь, я просила сделать всё максимально унизительно? Считай, это мастер-класс! Смотри и учись!

Я создала из воздуха огромную, невидимую, но абсолютно осязаемую руку. Она была не просто силой — она была продолжением моей воли, с пальцами, чьи отпечатки могли бы остаться на стали, и ладонью, способной ощутить грубую ткань их одежд. Воздух заструился и задрожал на её пути, выдавая незримую мощь мерцающим маревом, как жар от раскалённых камней.

Рука с гулким, сокрушающим волю хрустом сомкнулась вокруг охотника с шрамом и трёх его подельников. Их крики были не криками боли, а криками оскорблённого достоинства, панического унижения. Она подняла их высоко в воздух, заставив болтаться в двадцати футах от земли, и принялась трясти с безжалостной, методичной энергией, как хозяйка встряхивает половик, полный пыли и сорняков.

Их тела затрепыхались в нелепом, судорожном танце. Из карманов, рукавов, за пазухой и даже из потайных ножен посыпался жалкий скарб их жизни: позвякивая, на камни посыпались монеты — и медные, и серебряные, с лицом моей мачехи; короткие кривые