По прозвищу Святой. Книга 4 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Официант принёс шпикачки с капустой, чёрный хлеб, пиво и кофе.

Какое-то время все, кроме Максима, были заняты едой. Максим же пил кофе и думал. В принципе, основное он уже для себя решил. Остались мелкие детали, но опыт показывает, что всё учесть невозможно.

— Значит, вы готовы к сотрудничеству, — утвердительно произнёс Кифер, оторвавшись от шпикачек и сделав пару глотков пива. — Да, вы правы, шпикачки отличные. И пиво на высоте. Пожалуй, не хуже баварского. А, Йегер?

— Согласен, — коротко ответил Йегер. Максим видел, что, штурмбанфюрер не расслабляется. Да, ест шпикачки и пьёт пиво, но всё время настороже.

Оно и понятно — опытный уже, знает, что с Максимом расслабляться нельзя.

Кифер тоже это знает, но не в такой степени.

— Не беспокойтесь, господа, — сказал он добродушно. — Повторяю, я не сбегу. Лучше скажите, каковы наши дальнейшие действия?

[1] Ресторан, забегаловка, питейное заведение.

[2] Свино-говяжьи сардельки.

Глава четырнадцатая

И снова, уже ставший практически родным, курносый трёхмоторный Ju 52, он же «Тётушка Ю», оторвался от взлётной полосы и деловито принялся карабкаться вверх, набирая высоту и беря курс на запад.

Максим и Людмиласидели рядом, держась за руки.

По бокам и напротив — отделение автоматчиков. Да не обычные солдаты вермахта, а волчары из Ваффен-СС — хорошо обученные, в камуфляжной форме, спаянные железной дисциплиной и готовые мгновенно действовать в любой обстановке.

Ближе к кабине пилотов и штурмана расположились Пауль Кифер и Георг Йегер.

Максим быстро разобрался, что эти два эсэсовца разыгрывают старый, как мир, номер с «плохим и хорошим полицейским».

Штандартенфюрер Кифер был хорошим. Штурмбанфюрер Йегер — плохим.

К тому же Кифер был старше по званию и являлся непосредственным начальником Йегера. Так что Максим охотно делал вид, что с большей охотой идёт на общение с ним, чем с его подчинённым Йегером.

Хотя ему по большому счёту было всё равно, с кем общаться.

Самое главное сейчас — морочить немцам голову, как можно дольше.

А затем, когда их бдительность притупится, сбежать. Вместе с Людмилой, конечно же. Пока это было невозможно.

Перед вылетом, окончательно утверждая себя в роли «хорошего полицейского», Кифер сообщил Максиму и Людмиле:

— Хочу, чтобы вы знали. Идея о том, чтобы предоставить вам относительную свободу, принадлежит мне. Кое-кто, — он покосился на Йегера, — считал и считает до сих пор, что вас, наоборот, следует держать в максимально суровых условиях заключения.

На обезображенном шрамами лице Йегера не дрогнул ни один мускул.

— В концлагере? — спросил Максим.

— Ну зачем же. Концлагерь — это неудобно. А вот одиночная камера, из которой невозможно сбежать, подошла бы идеально. Из питания — чёрствый хлеб, тюремная баланда и вода. Жёсткие нары и никакого одеяла. Из развлечений — ежедневные выматывающие допросы. Иногда с применением спецсредств. При необходимости такие же спецсредства могут применяться и к вашей невесте.

— То есть, пытки, — кивнул Максим. — Что ж, могу вам ответственно заявить, что подобным путём вы бы ничего от меня не добились.

— Спорный вопрос, — сказал Кифер. — Поверьте, мы можем быть очень убедительными. Вы даже не представляете, насколько, — он помолчал и продолжил. — Как бы то ни было, пока мы отказались от этого варианта. Вернее отложили. По моей инициативе, как я уже говорил. Однако не забывайте, что мы всегда можем к нему вернуться. Это ясно?

— Яснее некуда, — сказал Максим. — А что вы называете относительной свободой?

— Вместе со своей невестой вы будете жить в ограниченном пространстве. Но в рамках этого пространства будете свободны. Также вам будут предоставлены качественное питание, медицинское обслуживание, возможность прогулок на свежем воздухе и занятий спортом, доступ к хорошей библиотеке… вы, как я понял, читаетепо-немецки?

— Читаю, — Максим не стал говорить, что читает ещё по-английски и с недавних пор по-польски.

— Вот и отлично. Да, ещё доступ в кинозал, а также общение с лучшими умами Германии.

— Инженерами и учёными, как я понимаю?

— В том числе, — подтвердил Кифер.

— По описанию похоже закрытый элитный санаторий, — сказал Максим. — Где-нибудь в горах. А?

Кифер едва заметно улыбнулся.

— Взамен, как вы понимаете, от вас требуется полноценное и плодотворное сотрудничество. Вы должны понимать, что эта комфортная и сытая жизнь, о которой абсолютное большинство жителей нашей планеты может только мечтать, будет продолжаться ровно до тех пор, пока вы будете нам полезны.

— А что потом? — спросил Максим. — Потом, когда я перестану быть полезен?

— Сделайте так, чтобы этого не произошло, — сказал Кифер. — Этот наш разговор предварительный. Их впереди будет ещё много. Так что пока думайте, Николай. Крепко думайте.

— Зовите меня Макс, — сказал Максим. — Макс Губер. Раз уж я решил вернуться к своим немецким корням, то лучше принять немецкое имя.

— А вы решили?

— Вы не оставили мне выбора, я уже говорил. Когда дует ветер перемен, одни строят стены, а другие — ветряные мельницы. Я предпочитаю второе.

— Хорошо сказано, — заметил Кифер. — Сами придумали?

— Конфуций.

— А, этот китаец. Когда-нибудь мы доберёмся и до них.

Больше всего Максима угнетало то, что он не мог остаться наедине с Людмилой. Было видно, что она сильно напугана, встревожена и плохо понимает, что происходит. Состояние для беременной женщины, мягко говоря, не слишком желательное. Однако парой слов им переброситься удалось. Точнее, им позволили это сделать, когда везли в машине на аэродром.

— Как тебя взяли? — шепнул он ей.

— Бойко, — шепнула она в ответ. — Он предал.

— Ясно. Эх, жаль, не разобрался я с ним с самого начала.

— Ты не виноват. Он хорошо воевал, не подводил, ему доверяли. Кто ж знал.

— Нет. Я должен был понять. Скажи, этот ребёнок… — он положил ладонь ей на живот и почувствовал, как толкнулся внутри плод, словно отзываясь. Необыкновенное, никогда раньше не испытываемое им чувство, охватило Максима. В одно мгновение, раз и навсегда, он понял, что эта женщина, и этот ребёнок, которого она носит в себе, — самое дорогое, что у него есть. Никогда и ни за что он больше не оставит их. Что бы с ними со всеми ни случилось.

— Твой, — улыбнулась Людмила. — Это твой… то