Ссыльный - Юрий Александрович Уленгов

Левая нога твари подломилась, и та тяжело рухнула на колено. Башка оказалась на одном уровне со мной, я выхватил верный терцероль, и, уперев стволы в затылок монстру, спустил сразу оба курка.

Двойной выстрел в упор. Грохнуло так, что мир выключился — звук, свет, всё исчезло на мгновение, и осталась только отдача, ударившая в запястье. Череп мертвяка лопнул, морду разнесло, горячее и мокрое хлестнуло мне по лицу, залило глаза и рот, и я, кажется, заорал, но не услышал собственного крика, потому что в ушах стоял звон, а на груди лежали шесть пудов обмякшего мяса.

Рычание оборвалось. Вот только паралич никуда не делся.

Я лежал под мёртвой тушей и не мог даже вдохнуть — настолько тяжёлой она оказалась. Попытался столкнуть её, не смог и застонал от боли в многострадальных рёбрах.

— Барин! — послышался голос Григория, хриплый, далёкий, как из-под воды. — Живой?

— Снимите… эту… дрянь… — прохрипел в ответ я.

Пришедшие в себя Кузьма и Григорий навалились на тушу и таки сдвинули её в сторону, сбросив с меня на пол. Я вдохнул — полной грудью, жадно, и тут же скрючился от боли в рёбрах. Тело свело приступом кашля.

Откашлявшись, я сел и огляделся. Мельница выглядела как поле боя — собственно, она им и была. Мешки раскиданы, на полу — труха и мука, на стенах — бурые пятна, пороховой дым висит слоями в полосках света… Рядом — огромная туша с развороченной башкой.

Егор у жерновов пришёл в себя, сидел, держась за голову, и тихо, сосредоточенно матерился. У меня отлегло. Живой, значит…

В полоске света я разглядел тушу подробнее. Клочья одежды на плечах оказались остатками некогда белой рубахи, впереди на отвратительно раздутом пузе — фартук. И деревянный крестик на бечёвке, впившейся в толстую шею.

— Мельник, — проговорил присевший рядом на корточки Григорий. — Авдей. Здоровый был мужик и при жизни, а мёртвым, видать, ещё здоровее стал. Отъелся. — Григорий сплюнул. — Я его три года назад последний раз видел. А потом исчез. Теперь, стало быть, понятно, куда делся…

Я ещё раз оглядел тушу. Не верилось, что эта тварь, что проламывала стену и парализовала своим рыком живых, была когда-то человеком. Обычные мертвяки — бессмысленные, тупые. А этот стал чем-то другим. И если на заводике или ещё где сидит такой же, у нас серьёзная проблема.

Я вздохнул. Даже думать о таком не хотелось. А ведь придётся. Но — позже.

— Всё? — спросил Кузьма. Пацан храбрился, голос звучал ровно, но было видно, что перепугался он не на шутку. И хорошо. Может, запрётся теперь в своей кузнице, и выходить оттуда не будет. Хоть не надо будет голову ломать, как ценного специалиста уберечь.

— Всё, — сказал я, прислушавшись — и ушами, как обычно, и даром. — Больше здесь никого нет. Мельница наша.

* * *

На воздухе я зажмурился.

Дневной свет ударил по глазам, и я чуть не сел там же, где стоял. Втянул полной грудью, насколько позволяли рёбра, обычный апрельский воздух, с нотками мокрой травы и туманом, — и казалось, ничего прекраснее я в жизни не нюхал.

Степан и дед Игнат ждали снаружи. Дед при виде нас оживился, Степан молча кивнул, но по глазам было видно — отпустило. Ждать за стеной, слушая выстрелы и крики, не зная, что происходит внутри, — удовольствие тоже сомнительное.

Я тяжело опустился на бревно у стены. Рядом пристроился Григорий. Глянул на меня с сомнением, полез за пазуху и достал фляжку. Приложился, крякнул, сунул мне. Отказываться я не стал. Кажется, у нас это уже становилось традицией…

Десять мертвяков. А говорили — пяток. Если и на заводике так будет… Нет, тогда мы точно никакого пороху не напасёмся. Надо бы что-то делать.

Напрашивался самый логичный вариант: отправиться в Порхов и купить порох там. Вот только это займёт уйму времени… И уйму денег. Если что и изменилось в этом мире после того, как мёртвые начали питаться от живых, так это цены. И на порох — в первую очередь. Кроме того, абы кому порох и не продавали.

То есть придётся выбивать разрешение у уездных властей, потом пытаться выжать этот несчастный бочонок, на который у меня сейчас хватит денег, у интенданта, которому порох вообще-то самому нужен и вообще не велено, и вообще у вас тут печать нечёткая, и плевать, что её ставят только каждую вторую среду нечётной недели, а у вас мертвяки последнюю лошадь доедают…

Нет, здесь и сейчас действовать нужно иначе. Всё-таки нужно ехать к Козодоеву. Знакомиться с соседом, попытаться купить пороха у него, а главное — договориться о сере. Будет сера — запустим завод — будет порох. Вдосталь пороха. Ещё и сами продавать начнём.

Решено. Поеду. Завтра же. А сейчас…

Я тяжело вздохнул и поднялся. Рёбра отозвались такой болью, что перед глазами поплыло.

— Ладно, — буркнул я. — Хватит рассиживаться. Кузьма, глянь механизм — на глазок, подробно потом посмотришь. А мы пока мертвяков на улицу стащим да сожжём. Нечего им тут валяться, воздух портить. Мельницу запускать надо. И чем быстрее, тем лучше.

Через час мельница была пуста. Тела догорали на пустыре, чадя чёрным дымом. Кузьма вылез из недр мельницы, весь в пыли, муке и паутине, и доложил: механизм цел, вал в порядке, жернова рабочие. Запруду расчистить, пустить воду — и мельница заработает.

Хорошая новость. Первая за долгое время. Полагаю, это дело стоит отметить.

Ведь не откажет же Ерофеич налить чарку барину, отважному победителю мертвецов и освободителю мельницы от непокойницкой пакости?

Глядишь, Марфа ещё чем накормит…

Мысли о грядущем обеде неожиданно подняли настроение, и к деревне я шёл, едва не насвистывая, лишь иногда прерываясь, чтоб выругаться от боли в рёбрах.

На сегодня лично моя работа закончена. Завтра будет новый день, и не факт, что он окажется легче сегодняшнего. Но это будет завтра.

А пока — обед. И никаких гвоздей!

Глава 14

Вечером того же дня я сидел в дедовом кабинете и чистил оружие.

За окном догорал закат — мутный, рыжий, будто кто-то размазал по небу тыквенную кашу. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо саднило там, где мельник содрал кожу, а правая кисть, которую тварь сжала своей чудовищной хваткой, распухла и сгибалась с трудом. Но пальцы работали. Не так хорошо, как хотелось бы, но в целом вполне нормально.

Я готовился к поездке.

На столе, на расстеленной тряпице, лежал разобранный терцероль — тот самый, который сегодня спас