Год урожая 2 - Константин Градов

и уехал по грунтовке в сторону райцентра, а оттуда — на трассу, на Москву. Пятьсот километров. Двенадцать часов. Если не сломается — а «Поповские» рефрижераторы ломались с регулярностью, которая заставила бы плакать любого логиста из «ЮгАгро».

Но — это были уже не мои нервы. Мои — были о другом.

Олимпиада.

Москва-80. Двадцать второй Олимпийские игры. Событие, которое я знал из учебников, из документальных фильмов, из ностальгических передач «Было время» — и которое теперь происходило вокруг меня, в реальном времени, в реальном городе, в реальной стране.

Я приехал в Москву пятнадцатого июля — за четыре дня до открытия. Официально — «для координации олимпийских поставок». Реально — потому что нужно было увидеть Артура, подписать документы по второй партии и — ладно, признаю — потому что хотел увидеть Олимпиаду своими глазами. Из будущего. Из прошлого. Из точки, где будущее и прошлое сошлись в одном человеке, который стоял на Ленинском проспекте и смотрел на олимпийские флаги.

Москва — другая. Не та, что в марте — серая, зимняя, озабоченная. Летняя Москва-80 — праздничная, нарядная, чистая. Подозрительно чистая. Улицы — вымыты, фасады — покрашены, витрины — оформлены. И — пустые. Относительно пустые, то есть. По московским меркам — полупустые. Потому что город «зачистили»: тунеядцев, бомжей, «неблагонадёжных» — выслали за сто первый километр. Детей — отправили в пионерлагеря. Студентов — на практику. Осталась — Москва «для гостей». Витрина. Потёмкинская деревня в масштабе десятимиллионного города.

Я знал это из книг. Теперь — видел.

Артур встретил на вокзале. Та же дублёнка — нет, июль, какая дублёнка — лёгкий пиджак, лакированные туфли, портфель. И — улыбка. Золотые зубы, грустные глаза. «Дорохов! Живой! Пойдём, покажу тебе Олимпиаду!»

Мы ехали на Артуровой «Волге» (служебная, от Моссовета — привилегия, которая в советской иерархии стоила больше зарплаты) — по Москве, мимо олимпийских объектов: Лужники — стадион, который я видел в двадцать четвёртом обшарпанным и перестроенным, а здесь — новенький, сверкающий, с олимпийскими кольцами на фасаде. Олимпийская деревня — в Тёплом Стане, закрытая, охраняемая, с флагами стран-участниц. Бассейн «Олимпийский» — белый, прозрачный, будущий.

— Красиво, — сказал я. Честно — красиво.

— Красиво, — согласился Артур. И — помолчал. Потом: — Шестьдесят пять стран не приехали, Дорохов. Бойкот. Американцы, немцы, японцы — не приехали. Газеты пишут — «провокация империалистов». На самом деле — мы ввели войска в Афганистан, и мир — обиделся. Только — газеты об этом не напишут.

Артур знал. Не из послезнания — из московских связей, из разговоров «на кухне», из того слоя информации, который в Москве циркулировал между теми, кто умел слушать. Не диссидент — прагматик. Человек, который понимал систему изнутри и видел трещины.

Я молчал. Потому что — мог бы сказать больше. Мог бы сказать: бойкот — начало конца. Через четыре года — Лос-Анджелес, уже наш бойкот. Через пять — Горбачёв. Через десять — развал. Мог бы — но не сказал. Потому что — откуда председатель колхоза знает будущее? Ниоткуда. Молчание — единственный язык послезнания.

— Артур, — сказал я вместо этого. — Люди на улицах — счастливые.

И — это было правдой. Москвичи — те, что остались — были счастливы. Не потому что понимали геополитику бойкота. Потому что — праздник. Олимпиада — это мороженое (пломбир в стаканчике, настоящий, сливочный), фанта (впервые! в СССР! оранжевая! в жестяной банке!), флаги, музыка, толпы, иностранцы (живые! настоящие! в джинсах и кроссовках!). Для обычного москвича Олимпиада — не политика. Олимпиада — это когда в «Берёзке» появился финский сервелат и американская жвачка.

В моём времени Олимпиада — стадионы за миллиарды, допинг-скандалы, рекламные контракты. Здесь — страна, которая надорвалась, чтобы показать миру: мы — можем. И мир — наполовину не приехал смотреть. Но те, кто приехал, — увидели: да, могут. И люди на улицах — счастливы. Потому что для них Олимпиада — не геополитика, а два недели жизни, которая — лучше обычной.

Грустно. И — красиво. Одновременно.

Продовольственная база — на окраине Москвы, в промзоне, за бетонным забором. Огромный комплекс: склады, холодильники, рампы для разгрузки. Наш рефрижератор — уже здесь, среди десятков других: из Краснодара, из Ставрополья, из Ростова, из Белоруссии. Конвейер. Олимпийская логистическая машина — работала.

Артур — провёл меня внутрь. Он здесь — как рыба в воде: каждый начальник склада — по имени, каждый экспедитор — за руку, каждый охранник — кивок.

— Вот, — он показал на рампу, где разгружали наш рефрижератор. — Ваше мясо, Дорохов. Курская говядина — для олимпийских атлетов. Звучит?

Звучит. Мясо колхоза «Рассвет», деревня Рассветово, Курская область — на столе олимпийской столовой. Абсурд? Нет — система. Система, которая при всех своих идиотизмах умела одно: мобилизовать. Когда нужно было — собирала ресурсы со всей страны, как гигантский пылесос, и направляла в одну точку. Олимпиада — точка. «Рассвет» — одна из тысяч песчинок, которые создавали эту точку.

Документы — подписаны. Акт приёмки — штамп, подпись, дата. Качество — проверено (ветконтроль, сортность — всё по спецификации). Оплата — через Госбанк, безналичная, на счёт колхоза. Деньги — небольшие (государственные закупочные цены — ниже рыночных раза в три), но — статус. «Рассвет» — олимпийский поставщик. Строчка в отчёте, которая стоила дороже денег.

Лёха — координировал вторую и третью отгрузку из Рассветово. По телефону, из правления, с ведомостями и накладными. Справлялся. Не просто справлялся — делал хорошо. Третье «боевое задание» (после назначения кладовщиком и проверки ОБХСС) — и уже без дрожи в руках. Карандаш за ухом, чистая рубашка, голос по телефону — уверенный: «Да, подтверждаю. Накладная номер… Вес нетто… Температура…» Мальчик, который мямлил «я ж не умею», — стал мужиком, который говорил «подтверждаю». Эволюция — впечатляющая.

Вечером — у Артура дома. Впервые.

Двухкомнатная в Черёмушках — типовая хрущёвка, пятый этаж, без лифта. Подъезд — тёмный, с запахом кошек и хлорки. Квартира — маленькая, но — уютная. Уютная по-армянски: ковёр на стене (настоящий, ручной работы, из Еревана), фотографии — на стене, на комоде, на полке. Семья. Родители — старые, в Ереване. Свадьба — чёрно-белая, молодой Артур и молодая Ирина, оба — счастливые. Нарине — дочь, студентка, на фотографии — десять лет, с бантом и улыбкой, которая была точной копией отцовской.

Ирина — жена. Русская, сорок лет, тихая, домашняя. Встретила — стол накрыт: долма, лаваш, зелень, сыр, вино. «Павел Васильевич, Артур столько рассказывал — я как будто вас