Танненберг - Константин Градов

самая его сытая беспечность, эта цепочка огней, охватившая нас полукольцом от края до края тёмного небосклона, и была мне первой подсказкой. Я лежал на опушке рядом с Зотовым и Сорокой, смотрел на далёкие, мерцающие сквозь стволы огни и читал по ним чужую оборону так же ясно, как давеча читал на привале карту: вот пост, и вот пост, и вот ещё один, через каждые шагов триста-четыреста, нанизанные на ночь, словно бусины на нитку, — а между ними, в провалах темноты, где ни искры, там и нет никого, там пусто, там спит непростреленная, неприкрытая ночь, которую он не считал нужным сторожить. Кольцо было плотным на вид и дырявым на деле. Сплошной линии нет. Есть цепочка постов да чёрные швы между ними, на которые у него не хватило ни людей, ни пулемётов, ни простой мысли, что в эти швы кто-то решится полезть. И в эти-то швы нам и надо было утечь.

Я лежал и привыкал к этой ночи, как привыкаешь глазами к тёмной комнате, посидев в ней без свечи: сперва одна чернота, потом из черноты понемногу выступает то одно, то другое, и через четверть часа видишь уже не пустоту, а вещи. Понемногу проступало и здесь — не одно зарево костров, а и то, что лежало между ними, в провалах: низинка, отлого забирающая к югу, по которой можно пройти, укрывшись её краем от обоих соседних огней разом; купа кустов чёрной кляксой на сером — за ней пост не разглядит движения, как ни гляди; сухое русло ручья, готовый, самой землёй прорытый ход сквозь линию наружу, в южную темноту, куда нам и надо. Земля сама подсказывала дорогу тому, кто умел её слушать, и тем щедрее подсказывала, чем дольше я лежал и смотрел. Германец загородил выходы кострами да постами, загородил на совесть, аккуратно, по линейке, ровной цепочкой огней — и не подумал, не дал себе труда подумать, что чёрные провалы между его бусинами тоже дорога. Дорога для нас.

Риск был чудовищный, и я на его счёт нисколько не обманывался и не тешил себя. Дробя три сотни на десятки и пуская их в темноту порознь, малыми каплями, я отдавал каждую такую каплю на волю слепого случая да на удачу её старшего; и сорвись хоть в одном-единственном месте по всей линии — не выдержи кто нервом, кашляни не вовремя, оступись в темноте, выпали сдуру в чёрный куст, приняв его за немца, — поднимется вся линия разом, по всей дуге, и лягут уже не одна партия, а все до единой, и я с ними, и вся затея обернётся слепой ночной резнёй в потёмках. Но иного пути не было и взяться ему было неоткуда: толпой через кольцо — верная и скорая гибель под пулемётами, а порознь, тихо, по одному, в чёрные швы — хоть худой, костлявый, ненадёжный, а всё же шанс. Из двух гибельных дорог выбираешь ту, на которой гибель хотя бы не наверняка, и идёшь по ней, и других мудростей тут нет. Я выбрал эту. И повёл.

Здесь, в эту войну и на этой земле, воевали иначе — цепью, в лоб, грудью, по чести и по уставу, и кольцо рвали отчаянной толпой, всем скопом, в штыки, на проволоку, и хорошо ещё, если десятый перевалит через неё на ту сторону живым. Я насмотрелся таких прорывов вдосталь, на двух своих войнах, и помнил, чем они кончаются и сколько их потом лежит на проволоке.

— Дробимся, — сказал я тихо, собрав вокруг себя в темноте унтеров да старших. — Не пойдём кучей. Кучу услышат и положат всю разом. Пойдём малыми партиями, по десятку, по полтора. Каждой партии — свой старший, свой промежуток меж огней, свой час. Тихо. Без выстрела. Наткнулись — ножом, прикладом, чем придётся, только не стрелять: один выстрел поднимет всю линию, и тогда конец всем.

Я говорил коротко, по-деловому, и темнота глотала мои слова почти у самых губ, так что люди придвигались ближе, чтоб расслышать, и я видел в неверном свете дальних чужих костров их лица — серые, осунувшиеся, напряжённые до предела, но уже не паникующие, как давеча, а слушающие, ждущие, готовые исполнять. За эти дни они привыкли, накрепко вколотили в себя, что, когда я говорю вот так, вполголоса, — слушать надо особенно крепко, потому что от того, расслышал ли ты, нынче прямо зависит, доживёшь ли до утра.

— А коли партию накроют, вашбродие? — шёпотом спросил один из унтеров, немолодой, с перевязанной грязной тряпицей кистью. — Своим на выручку идти али как?

— Никак, — сказал я. — Своя партия идёт своим швом и не сворачивает, что бы рядом ни творилось. Накрыли соседа — мимо, в темноту, к сосне. Кинешься на выручку всем гуртом — положат и тех, и этих, и сам ляжешь, и его не спасёшь. Жестоко, знаю. А иначе тут нельзя, и легче не придумано.

Унтер опустил глаза, пожевал ус, ничего не сказал в ответ. Сказать на это было нечего: либо так, по-моему, либо ложись всем кольцом под огнём заодно с соседом, и это он понимал не хуже меня, оттого и смолчал.

— Раненых — на носилки да на волокуши, кто сам идти не может. Не бросаем никого. Колёса, котелки, всё, что брякает, — обмотать тряпьём или бросить вовсе. Сапоги, у кого подковки на каблуках, — обмотать тоже. Идти след в след, в затылок, держась рукой за поясной ремень переднего, чтоб не растеряться в темноте. Кашлянуть приспичит — кашляй в шапку, в землю. Упал — лежи, не чертыхайся, жди.

Я повёл рукою в темноту, на юг, где за чёрным провалом поля чуть проступал на фоне дальнего зарева одинокий горб гребня.

— Сорока ведёт головную партию, я — за ним, Зотов — замыкающую и оба пулемёта. Сбор — за тем гребнем, у одинокой сосны, что видна на фоне зарева. Кто отстанет либо отобьётся — пробивается к той сосне сам. Окликать в темноте только своим словом: спросят «Нева» — отвечай «Дунай»; не отозвался верно — бьём, не разбираясь, кто ты. С богом, братцы. Пошли по одному.

Люди задвигались в темноте, исполняя. Обматывали тряпьём котелки, штыки, всё, что могло звякнуть на ходу; прятали в рукав случайный огонёк, хотя никто уже давно и не курил. Зотов прошёл по своей партии