Чужие петлицы 2 - Роман Тард

Судоплатов смотрел долго, неподвижно.

— Глаза группы, — повторил он за Ворониным, без одобрения и без насмешки, всё тем же сухим учётом, что и у Берии в дверях. — Польза, стало быть. Не жалость, не дружба — польза. Этим языком я с вами говорить умею.

Он откинулся.

— Бумагу придержу. Пока стоит ваша польза — стоит и придержанная бумага; не станет пользы — не за что станет держать и её, и вас. Семёнову отпишу: проверяется в деле, изъятие нецелесообразно. — Он провёл ребром ладони по сукну, будто отчёркивая сказанное. — Он не отстанет. Он по-своему прав и службу свою знает. Но декаду-другую я вам выгадаю.

Он помолчал и добавил, ровнее прежнего:

— А свой рапорт, что в кармане носите, — отдайте мне. Не Семёнову. Мне.

Воронин не сразу понял, откуда тот знает про рапорт. Потом понял: ниоткуда. Догадался. Декадный поручитель обязан писать — стало быть, написал; не сдал — стало быть, носит; носит — стало быть, в кармане. Старая безошибочная арифметика человека, который двадцать лет читает людей по тому, чего они не говорят.

Он достал листок, сложенный по старым сгибам, и положил на столик. Судоплатов накрыл его ладонью, не читая, и придвинул к своим, в общий ворох. И от того, что не прочёл, Воронину стало только тяжелее: прочесть значило бы судить; не прочесть — значило взять под себя, не глядя, как берут под себя оружие, которое ещё пригодится.

— Идите, — сказал Судоплатов. — Отдыхайте сутки. Послезавтра разговор будет другой — о том, куда вас опять.

* * *

Озерову он встретил случайно — и не случайно: в этом доме узлы связи были там, куда рано или поздно приходит всякий, кому нужно дать или принять весть, а весть была ему нужна.

Он шёл отдать на узел РО короткое — для своих за линией, для партизанской базы, где лежал Гридя: справиться, как там подрывник, отправили ли бортом, — и в дверях аппаратной увидел её, склонённую над ключом, в наушниках, с прямой осанкой телеграфистки, и тёмная коса лежала по спине гладко, как лежит у того, кто за работой себя не трогает. Он узнал её сразу, хоть виделись до этого один раз, мельком, ещё в ноябре. Она дописала строку, сняла один наушник и обернулась — и в тёмных глазах мелькнуло, что и она узнала.

— Старший лейтенант, — сказала она, и в голосе её, низковатом и ровном, не было ни удивления, ни заигрывания, только спокойное узнавание человека, с которым однажды свела работа. — С возвращением. И, говорят, с орденом.

— Говорят, — отозвался он. — В этом доме всё говорят раньше, чем человек сам узнает.

Уголок её губ дрогнул — не улыбка, тень улыбки, тут же убранная.

Он отдал ей то, с чем пришёл, — несколько слов на бланке для базы. Она прочла, пообещала передать и, пробежав глазами, остановилась на одной строке.

— Шанько, — проговорила она. Не вопросом. Просто прочла имя, которое стояло там же, рядом: справиться заодно и о Шанько, её радисте, что ушёл за линию по её, Озеровой, направлению ещё осенью и которого Воронин, столкнувшись с ним в тылу, обещал тогда держать на счету поимённо. — Вы про него спрашиваете.

— Обещал держать, — сказал Воронин. — Держу. Жив был, когда виделись. Сейчас узнаю заодно.

Она посмотрела на него — внимательно, тёмными неулыбающимися глазами, в которых было не личное, а то, что бывает у того, кто сам отправляет людей за линию и сам ведёт им счёт. Она не его благодарила взглядом. Она проверяла, держит ли он слово, — так же сухо, как Судоплатов проверял пользу, как Берия в дверях проверял, на месте ли инструмент. Но у неё за этой проверкой стояло что-то ещё, чего не было у тех двоих. Это видно было по тому, как она задержала палец на имени Шанько, прежде чем переписать его в свою книжку, — придержала чуть дольше, чем держат на чужом имени.

— Перепишу, — сказала она. — И спрошу с базы сама, по своему каналу. Так вернее. — И, не поднимая глаз от книжки, прибавила: — Спасибо, что не забыли имя.

Воронин вышел из аппаратной, и уходить так сразу ему отчего-то не хотелось. Чувство было новое и неудобное, и он не дал ему ходу. Палец, придержанный на имени чуть дольше нужного, был как огонь в выстуженном кузове: не грел ещё, но напоминал, что тепло вообще бывает. Он отметил это сухо, про себя, и пошёл по коридору к выходу, неся орден в кармане и не неся больше рапорта.

* * *

Послезавтра разговор был другой, и Воронин понял, чем обернулся ему орден, только когда развернули карту.

Судоплатов вызвал его не один — при разговоре был немолодой командир из оперативного отдела, и говорили коротко, по-деловому, и из этого короткого разговора вышло, что группу — пополненную, доукомплектованную взамен выбывших — отправляют обратно за линию, на то же центральное направление, к тем же откатывающимся немецким тылам, только западнее: туда, куда за декабрь сдвинулся, отступая, немец, и куда теперь тянулись по немногим уцелевшим дорогам его обозы, его связь, его последняя моторная тяга.

— Вот участок, — сказал оперативник и накрыл ладонью излучину реки, лес и единственный на ней мост, к которому с востока сходились две дороги. — Немец откатывается, всё его движение жмётся сюда, к переправам. Дело ваше прежнее: рвать ему управление и тягу там, где он на отходе сам подставляет шею. Связь, мосты, узкие места. Особо вот этот мост: по нему в откат неминуемо пойдёт вся его моторная техника на двадцать вёрст округи. Возьмёте — корпус бросит на восточном берегу больше, чем потерял бы в бою.

Воронин смотрел на ладонь оперативника, накрывшую излучину, лес и мост, и читал под ней не приказ, а местность: куда сходятся дороги, где их поджимает лес, как ляжет на единственный пролёт чужая моторная колонна, когда её прижмёт к воде. Задача была ясная и по-своему лакомая — из тех, на какие он и сам бы навёлся, окажись на месте того, кто карту чертил. От такого куска он отродясь не отказывался.

— Мост приметный? — спросил он только.

— Единственный,