Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

Здесь, на Сенной, тоже выбор приличный: и крестьянские лошадки, и для повозок, покрепче, — но такие нам не надобны, свои уже есть. Ермолаю нужна верховая, чтоб и в поле доскакать, и по делам в уездный центр смотаться. Такие, конечно, подороже — рублей четыреста ассигнациями. Но зато и конь будет не просто скотина, а товарищ по службе.

Ходим по рядам и Тимоха бойко тараторит:

— Если больше ездить верхом, как нам для Ермолая и «показаться в люди», — искать надобно жильную, верховую, лет четырёх-семи, чтоб ноги сухие, спина не просевшая, зуб по возрасту. А для телеги али экипажа — покороче на ногу, грудь пошире.

Порода, происхождение? Да здешние, северные — ярославские да вологодские помеси, — все вполне годны для службы. Породистость — это, по мне, роскошь, переплата.

— Вон ту, может? — показывая я на статного жеребца.

— Стар! Возраст нам бы до 7–8 лет, а тут все десять! — отметает Тимоха.

— Жаль, красив конь! — вздыхаю я.

— Масть что? Дело вкуса. «Рыжики» часто дешевле «вороных красавцев», — рассуждает опытный Тимоха.

Вдруг он всматривается, кивает куда-то в сторону и шепчет:

— Вот, кстати, хороший вариант. Только ты, Лёш, помалкивай, а я сам с продавцом потолкую.

Направляемся к мужику, что продаёт единственную лошадку. Конь, скажу честно, меня не впечатлил: голова тяжеловата, шея короткая и мясистая, уши длинноваты — прямо как у почтовой кобылы, хвост редкий, а на лбу вихор-«плевок». Короче, страхолюдина непонятной масти.

— Почём? — деловито начинает торг Тимоха.

— Пятьсот! — выдает мужик лет сорока, явно не из благородных. Слуга чей-то, не иначе. Но, раз доверили продавать коня за такие деньги, значит, не дилетант.

— Чаво? — выпалил я, хотя меня просили помалкивать. — Какой же масти это чудо?

— Известно какой. Мышастая, — недоуменно и с неким снисхождением глянул на меня продавец.

— Так, не будем эту дрянь покупать, не люба она мне! И дорого! Я сказал, дешевле ищем! — возмутился я.

Меня взбесило всё сразу: и этот взгляд, будто я последний дурак, и порода «мышастая» — известна всем и каждому. Да и позорная она какая-то, засмеют ведь. К тому же цена… конская в прямом смысле.

— Лёш, давай вернёмся, — шепчет Тимоха, когда мы отдаляемся от торговца. — То, что нам надо. Лучше не найти!

— Да на кой нам такая порода-то? — бурчу я. — Первый раз слышу, чтоб лошадь называлась «мышастая»!

— Лёш, — вздыхает Тимоха, закатывая глаза, — порода и масть — это разные вещи. Мышастая — это цвет, типа окраска, понял? Ты именно это и спросил, будто сам слепой. А порода у ней обычная — вятского корня, но, чую, и от башкир что-то намешано. Шаг у неё бережливый, под седлом удобная, и хоть красоты — как у телеги, зато работящая, непривередливая.

— А, так это масть?.. Во я идиот! Ну, тогда вернёмся!

Я обернулся на хмурого продавца и собрался идти к нему опять. Не извиняться, конечно, а поторговаться.

— За четыреста, барин, отдам! — крикнул дядька, заметив, что я остановился и гляжу на него. Впрочем, без особой надежды в голосе.

— Лёха, ты всё по красоте сделал! — шепчет довольный Тимоха. — Сразу цену сбил! Типа не шаришь в конях, денег немного, но самодур — сыграл как по нотам! Хрен бы нам столько сразу уступили, если б не твоя «глупость». Ты ведь ткнул прямо в больное — конь неказист, и хозяин это знает. А таких, как я, знатоков с деньгами ещё поискать, — добавил он, хваля меня, а заодно и себя.

— Упряжь в цену входит? — сквозь зубы проговорил я, ещё раз осматривая лошадь. — Звать как?

— Не входит, барин… А звать Клоп, — отвечает продавец.

— Как⁈ — громко изумился я.

— Эх, бери с упряжью! — торопливо соглашается мужик, мгновенно прочитав всё на моей не слишком хитрой физиономии.

— Дай попробую, как ходит, — Тимоха мягко оттирает меня и собирается сделать тест-драйв для Клопа.

Глава 18

— Шесть лет всего! Спина, как бревно, рысь — будто подвеску сменили: мягкая, экономная. Шаг широкий, ровный, галоп собранный, без валкости. На ухабах и колеях — словно по струнке идёт, копыто крепкое… Лёха, золото, а не конь! — тараторит по дороге Тимоха, радуясь покупке. — Свои пятьсот стоит, а ты вдобавок сотню вымутил! А ещё: дыхание чистое, потеет умеренно…

— Изыди, — морщусь я от его назойливости, но ару не унять. Удачная покупка всколыхнула какие-то струны его армянской души, и теперь он всех любит. Даже этот местами несправедливый к нему мир.

— Барин! Радость-то какая! — на меня налетел вчерашний сусловский попутчик, в дымину пьяный. И это с утра-то!

— Родила? — сразу понял я.

— Богатырь! Весь в папку. Ещё вчера! — радостно выкрикнул мужик, покачнувшись.

— А дочка где? — интересуюсь.

— Да в гостинице же! — искренне удивился молодой папаша. — Не побрезгуйте!

Мне суют под нос стеклянную бутыль с остатками какого-то мутного пойла. Наверняка того самого, на которое пошли остатки денег, что я дал на гостиницу.

— Давай зайдём в больницу? — предлагает Тимоха, который, как вы помните, этот мир всё ещё любит.

— А коня куда девать? — бурчу я. — Ехать надо домой.

— Я могу верхом! — предлагает ара, полный благих намерений.

— Ладно, давай, — соглашаюсь я. — Только купить роженице надо что-нибудь.

— А ты, барин, пятачок лучше дай в подарок, — по-крестьянски хитро советует папаша. — А я передам.

Ага, щас! Разбежался!

Больница — недалеко, и вскоре мы уже в отделении для рожениц. Здесь тесно и душно, воздух стоит тяжёлый, пахнет уксусом, дёгтем и ещё чем-то кислым — вроде прокисшего молока и пота. Подоконники облеплены сонными мухами, по углам валяются какие-то тряпки — скорее всего, пелёнки.

Пациенток всего две: одна баба неопределенного возраста, закутанная в платок по самые глаза, а другая — вчерашняя попутчица с Машенькой.

— Ты пошто сбегла из нумера⁈ — ругается горе-отец, завидев дочь.

— Я маме помочь, — невозмутимо отвечает та.

И в самом деле: Машуля поит маму чаем и суёт ей недоеденный вчерашний пряник. Думаю, специально приберегла.

У меня