Двери больше не нужны - Екатерина Соболь

волшебном городе. Сейчас кто-то любил меня, и это придало мне сил хоть на секунду полюбить себя. На один сияющий, восхитительный момент я без всякой обиды и злости ощутила себя всеми Танями одновременно, даже теми, от которых пыталась избавиться: и офисной тихоней, и влюбленной идиоткой, и перепуганной девочкой, которую отец запер в комнате, потому что она…

Запер, потому что она…

Она не слушалась. Убежала на улицу, а во дворе гулял мальчик, который ей нравился.

Убежала, а потом отец вернул ее. Втолкнул в комнату, девочка влетела в елку, стеклянная игрушка в виде снежинки разбилась и распорола ей руку. Ладонь вспыхнула болью от воспоминаний, и я тихо застонала, а потом поняла, что боль новая: сейчас мою руку сжимают так же. Кто-то вознамерился переломать мне кости, лишь бы я сделала то, что он хочет. Пока спасало то, что все действовали бестолково и несогласованно, мешали друг другу, чужие потные руки соскальзывали с моих, и я не давала кулаку сжаться полностью.

Вадику наконец удалось оттащить от меня Антона. Горячее давление чужих губ на мои исчезло, и я как будто вынырнула из-под воды, увидела сразу все. Перекошенные от страха и ненависти лица висевших на мне людей. Красный след на папиной щеке и его спокойные глаза. Убедившись, что Антона убрали, папа подполз ко мне, отстранил руки остальных и сам до хруста сжал мои пальцы вокруг лошадки.

– Прощай, Танечка, – тихо сказал он, больше не изображая голос заботливого отца.

Я почувствовала, как ломается артефакт, и закричала так, что в зале разлетелись стекла – со всей яростью, со всем отчаянием, которых не хватило в прошлый раз, в темном подъезде, чтобы отвоевать у отца свою жизнь, свою магию, свои воспоминания. Хотелось уничтожить артефакт, папу, всех, кто пытался сломать мне пальцы. Никому больше не позволю сделать такое со мной.

Меня накрыла волна отчаянной ярости, я продолжала кричать на одной ноте, уже чувствуя, что опоздала, бороться поздно, артефакт сломан, сейчас я раз и навсегда перестану хоть что-то чувствовать. Я ждала боли от осколков, которые вопьются мне в ладонь точно как тогда, в подъезде, – но боль так и не пришла.

Я сипло вдохнула и вдруг почувствовала, что меня никто не держит. Рука ныла, я отупело глянула на нее. Остатки артефакта стекали по ней, как искристая вязкая жидкость. Артефакты всегда ломаются на осколки, те впитываются в кожу и исчезают, тогда артефакт и начинает действовать – но в этот раз осколков не было. Лошадка, уже расколотая на куски, не впитывалась в мою руку, а таяла, как нагретое в микроволновке желе.

Вокруг было тихо. Я подняла глаза и увидела: разлетелись вовсе не стекла. Окна были целенькие, а вот сам зал… С потолка, стен, даже мебели сыпались бесплотные хлопья, похожие на тускло-голубой снег. Оглушительный звон, как от бьющегося стекла, уже стих – видимо, с этим звуком сломалось что-то в самой ткани мира. Моего мира, потому что создала его я, а вовсе не отец. Он отнял у меня воспоминания, отнял волшебную силу, которая могла спасать, лечить, восстанавливать сломанное.

Но один дар остался у меня даже теперь: разрушать до основания.

Глава 8

Гроза в воротах

Гроза в воротах! на дворе!

Преображаясь и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

Борис Пастернак

Стены, потолок, шкафы – все медленно растворялось, опадало мутными хлопьями гаснущего сияния. Откуда-то раздались шаги множества ног, голоса, дребезжание колесиков чемоданов по плитке. Снаружи – в подлинной, настоящей реальности – тут находится вокзал, и сейчас его звуки просачивались сюда. Я поднялась на ноги, не отводя взгляда от отца, по-прежнему сидевшего на полу.

– Тебе конец, – выдавила я, стряхнув с руки остатки артефакта, похожие на искрящуюся воду.

Слова давались тяжело, по букве. Разумной части мозга едва подчинялась эта дикая, яростная, которая сейчас рвалась на волю. Как же отец самодовольно врал, уверенный, что я не вспомню! Я видела: он не рассчитал мою силу, не думал, что мы с городом по-прежнему связаны и я способна на что-то помимо бешеных дверей. Отец мне за все заплатит. Я сделала шаг к нему, он подался назад – испуганное, инстинктивное движение. Правильно, бойся меня.

– Прекрати, – одними губами произнес отец. – Тут все и так едва держится. Успокойся, ты же все уничтожишь.

«Успокойся»?! Я зарычала от ярости, и голубые хлопья посыпались быстрее. На моей штанине сжались чьи-то пальцы, я резко обернулась, думая, что в порошок сотру любого, кто попытается еще хоть что-то со мной сделать. Но это был Антон. Он сидел на полу и дико таращился на меня. Весь в крови, белый как мел. Наверное, такой взгляд был у его любимых поэтов, когда они напивались и вдохновенно писали стихи сутками подряд, запершись на холодном чердаке. В этих глазах был шок, но не страх, и гнев, охвативший меня, немного разжал тиски.

– Хватит… Рушить… Нашу контору… – потребовал Антон бескровными губами. – Лучше выгони… Козла.

Какой же он бледный. Нужно ему помочь, а то он умрет. Я задышала глубже, стараясь сосредоточиться на ощущении его пальцев, слабо сжимающих мою штанину. Кажется, сработало: хлопья стали осыпаться медленнее.

Я попыталась понять, что могу, но ко мне не вернулось ничего, кроме памяти. Всемогущество отец, похоже, отнял навсегда, а вот боль отнять не смог. Бесформенная, привычная, она проникла в саму ткань этого мира. Породила бешеные двери, растворила артефакт, а сейчас потихоньку уничтожала зал. Я со стоном потерла виски, отгоняя желание разрушать. Надо помочь Антону.

Титаническим усилием я заставила себя действительно успокоиться. Хлопья осыпающегося сияния исчезли без следа, но звуки вокзала не стихли – скорее слились в едва различимый шорох на грани слышимости, который надвигался отовсюду. А еще зал вокруг теперь казался бледнее, чем раньше, будто все краски разбавили водой. Летом я вот так же, разозлившись, чуть не уничтожила здание Стражи, и в тот раз моего желания оказалось достаточно, чтобы вернуть все как было. Но той силы я больше в себе не чувствовала и ничего создавать или чинить не могла. Зал выглядел целым, но невредимым точно не остался. Я чувствовала: что-то я здесь испортила. К счастью, хоть людей это не затронуло – они красок не утратили и теперь казались более настоящими, чем окружающая обстановка.

И все они в эту минуту боялись меня. Даже Белла. Все, кроме Антона.

– Пошел вон, – хрипло сказала я отцу.