Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

С диким, утробным ревом Булавин занес саблю высоко над головой. И ринулся на меня, словно бы в этот миг начисто перестал ощущать боль. Он буквально прыгал ко мне на одной, здоровой ноге, подламывая израненную левую. Но пер, как танк.

— Дзинь!

Тяжелый, оглушительный скрежет стали. Мне все же пришлось жестко, от плеча, принять и отвести своей тяжелой шпагой страшный, рубящий сабельный удар противника.

Отдача сушила кисть. Он был чертовски неплох! Булавин наседал, обрушивая на меня град ударов с такой бешеной, нечеловеческой частотой, что в какой-то короткий, страшный миг я едва не растерял самообладание и не ушел в глухую, паническую оборону.

Но нет… Спокойно.

Я делаю быстрый скользящий шаг назад. Булавин, увлекшись атакой, вынужден, чтобы достать меня, сделать еще один тяжелый, полный шаг вперед… и в этот момент он инстинктивно переносит вес, обращая внимание на простреливающую адскую боль в разрезанном сухожилии.

Именно этого микроскопического сбоя в его ритме я и ждал.

Я не ухожу дальше. Я тут же, ломая дистанцию, делаю резкий шаг к нему навстречу. Снизу вверх, используя всю инерцию его движения, я заношу свою шпагу и широким, полукруговым движением прочерчиваю лезвием по широкой груди казака.

Я хотел нанести глубокий, останавливающий укол, но Булавин, обладая звериным чутьем, в последний миг смог дернуться, извернуться в воздухе. Сталь лишь вспорола рубаху и оставила длинный, кровоточащий разрез на ребрах.

Однако левая нога атамана окончательно подкосилась. Он начал тяжело, неумолимо заваливаться набок, теряя баланс. И вот тут я его подловил окончательно.

— Хух! — на резком, коротком выдохе я с силой, до самой гарды, вгоняю стальное жало шпаги точно в сердце старшины.

Он по инерции продолжает заваливаться вперед, но теперь уже это просто мертвый куль мяса и костей. С тяжелым, глухим стуком тело сотника Кондратия Булавина рухнуло в горячую бахмутскую пыль.

Мертвая тишина повисла над майданом. Казалось, перестали дышать даже лошади в стойлах.

— Сотник Кондратий Афанасьевич Булавин был достойным противником и храбрым воином! — звонко, на разрыв аорты, чтобы слышали в самых задних рядах, выкрикнул я, выдергивая окровавленную шпагу.

Сейчас категорически нельзя было глумиться над убитым врагом. Этого никто не оценил бы — ни свои солдаты, ни чужие казаки. Напротив, нужно было проявить максимальное, показное уважение и благородство победителя.

Но триумф длился недолго.

— Игнат Некрасов! — выкрикнул я в притихшую толпу, безошибочно выхватывая взглядом одного из самых преданных и радикальных сподвижников Булавина. Того самого Некрасова, именем которого впоследствии, в моей реальности, будут названы целые поколения позорных предателей России, ушедших служить турецкому султану.

— А-а-а-а-а! Смерть ему!! — истошно, срывающимся фальцетом закричал есаул Некрасов, внезапно вырываясь из передних рядов толпы с обнаженной саблей наголо.

Следом за ним, ослепленные яростью и потерей вожака, с воем выбежали еще пятеро верных ему казаков. Я метнул напряженный взгляд в остальную толпу: там, словно рябь по воде, пошли опасные волнения. Было много смущенных, злых взглядов. Явно же: еще одно мгновение, еще одна искра — и найдутся сотни тех, кто также оголит свои сабли и бросится на меня, сметая всё на своем пути. Бойня вот-вот могла начаться.

Но…

— Бах! Бах! Бах!

Три сухих, хлестких ружейных выстрела прозвучали откуда-то сверху, с крыш казарм, перекрывая гул толпы.

И три фигуры, летящие на меня с занесенными клинками, включая бегущего первым Некрасова, были мгновенно, как куклы с перерезанными нитками, сшиблены в пыль смертельными подарочками в виде тяжелых, конусных свинцовых пуль.

Конечно же, мы перестраховывались. Безусловно, перед тем как выйти на Божий суд, мои лучшие, самые меткие стрелки были скрытно расставлены по крышам и чердакам, чтобы жестко контролировать всё пространство майдана и настроение толпы. Никто режим максимальной опасности — «желтый цвет» — не отменял.

Три трупа застыли в пыли, не добежав до меня пяти шагов. Двое оставшихся бунтовщиков, обрызганные кровью товарищей, замерли как вкопанные, выронив сабли.

— Вы что, безумцы, желаете, чтобы прямо сегодня все здесь, на этом майдане, полегли⁈ — громовым, ледяным голосом выкрикнул я, обводя притихшую, вжавшую головы в плечи толпу острием шпаги. — И волю последнюю своего убиенного старшины выполнить не желаете⁈ Вопреки своей клятве и вере в Господа Бога⁈

Тишина была мне ответом.

И действительно, судя по всему, на этом кровавый спектакль был окончен. Больше буйных голов, готовых прямо сейчас сложить буйну головушку под пули моих снайперов, не нашлось. Толпа медленно, угрюмо начала расходиться.

Правда, к вечеру, как мне доложил Глеб, почти четыре десятка самых непримиримых казаков, сторонников убитых Булавина и Некрасова, молча оседлали коней, сбежали из городка и устремились в неизвестном направлении, вглубь Дикого поля. Ну да и пес с ними. Им никто препятствий не чинил. Пусть бегут в степь, без лидеров они теперь просто стая разбойников.

А мне еще приходилось оставаться в провонявшем кровью и солью Бахмуте, чтобы навести здесь мало-мальский, твердый государственный порядок.

Вечером, в той же самой избе, но уже без Булавина, я диктовал условия изюмскому полковнику Донцу-Захаржевскому и нововыбранным, гораздо более сговорчивым старшинам Бахмута.

— Пятьдесят долей от всей добытой соли будет отныне и впредь отходить Державе нашей, лично в казну Государю! Мне — двадцать долей. И по пятнадцать долей — Изюмскому полку и Бахмутскому куреню! — безапелляционно, ставя жирную точку в споре, распределил я потенциальную доходность этого бездонного кладезя.

Возражений ни у кого не возникло. Да и после того наглядного, жестокого представления, что было мной предложено взыскательному зрителю на майдане, вряд ли у многих осталось особое желание протестовать.

Да и, по сути, если отбросить эмоции, я ведь распределил всё относительно справедливо. Государство получало львиную долю. Полковники — солидный куш на содержание рубежей.

Ну, кроме того нюанса, что я скромно взял лично себе аж двадцать долей… Но ведь и мой новый, индустриальный город будет строиться прямо тут, рядом! И я всерьез собирался устроить здесь колоссальное, промышленное производство по забою скота, засолке и копчению мяса и рыбы. Чтобы иметь возможность максимально уменьшить логистическое плечо. При неизбежном затягивании грядущей, большой войны с османами (а я прекрасно понимал, что за одну кампанию мы турецкий вопрос окончательно не решим), эти солеварни и мясокомбинаты позволят мне бесперебойно организовывать стратегические поставки провианта в действующую армию.

На следующий день мы стояли в чистом, ковыльном поле на берегу Кальмиуса. Ветер трепал полы моего кафтана. Я окинул взглядом холмы,