Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

— Непременно извольте быть на ближайшей ассамблее, Ваше Величество, — рокочущим басом произнес Ромодановский, протягивая ей послание.

Он отступил на шаг и чинно, с превеликим достоинством поклонился Марии Казимире — так глубоко и уважительно, как в Москве было принято кланяться лишь природным государям.

Не проронив больше ни слова, суровый князь-кесарь развернулся и вышел вслед за своим царем, оставив вдову Собескую стоять посреди залы с зажатым в руке приглашением, которое открывало перед ней двери в самую гущу русской политической игры.

Глава 14

Албазин.

4–17 апреля 1685 года.

Холодный ветер с Амура трепал полы кафтанов и свистел в зубцах высокой надвратной башни. Могучая тройка организаторов обороны Албазина — три русских человека, несмотря на то, что один из них по рождению был пруссаком, — с высоты птичьего полета наблюдала за главным развлечением последних недель.

— Уйдут. Ей-богу, не догонят, — прищурившись, проговорил Афанасий Иванович Бейтон, опираясь ладонями в кожаных перчатках о холодный камень парапета.

— Да нет же. Из винтовалей снимут, — отмахнулся Алексей Ларионович Толбузин, воевода тертый, привыкший к здешним суровым порядкам. — А там еще тунгусы перекроют отход.

— А ведь обязаны догнать. Живыми или мертвыми, — веско припечатал князь Василий Васильевич Голицын, кутаясь в подбитый соболем воротник.

А в это время конный отряд на службе у Китая метался на поле у ближайших укреплений Албазина. О том и спорили воеводы, уйдут ли… Не уйдут.

Три воеводы. Три столпа, на которых держался этот край, с грамотным и четким разделением полномочий. В последнее время они откровенно скучали, развлекаясь лишь тем, что наблюдали с башен за редкими вылазками неприятеля. Периодически маньчжурским лазутчикам удавалось проскользнуть к самому укрепрайону, и тогда начиналась потеха: на перехват срывались лучшие конные разъезды Албазина.

Удивительная ирония судьбы заключалась в том, что два лучших ударных разъезда русской крепости были сплошь составлены из крымских татар. И вот сейчас, далеко внизу, на потемневшем весеннем снегу, они окончательно зажимали в клещи отряд наемников-ойратов. Эти степняки проявили дьявольскую изворотливость, сумев подобраться почти к самым внешним веркам Албазина, чтобы выведать секреты новейших укреплений. Но уйти им было не суждено.

— И в какую же прорву серебра обходится богдыхану наем этих ойратов? — задумчиво, словно рассуждая сам с собой, произнес Голицын.

Государева оберегателя и дипломата искренне поражало то, сколько Цинская империя вбухивает в эту бесперспективную войну. Суммы выходили астрономическими. По донесениям лазутчиков, маньчжуры обложили тройным военным налогом не только саму Маньчжурию, но и ряд богатых северных китайских провинций. И всё это сгорало здесь, в амурских снегах.

— Лучше бы деньги эти потратили на договор с нами и торговлю, — сокрушался Голицын.

Снизу долетел сухой, раскатистый треск выстрелов. Над перелеском вспухли сизые облачка порохового дыма. Некоторым ойратам, сидевшим на превосходных лошадях, почти удалось вырваться, но татары били на скаку без промаха. Нельзя было оставлять врагу глаза и уши. Если есть возможность зачистить всех соглядатаев в округе, чтобы Канси так и не узнал, чем именно теперь ощетинился Албазин, это нужно делать безжалостно.

Когда последняя точка на снегу замерла, Голицын изящным жестом оправил рукава кафтана.

— Что ж, господа воеводы. Не отобедать ли нам?

Возражений не последовало. И Толбузин, и Бейтон до сих пор втайне поражались тому, как этому московскому франту удавалось даже на краю света, в условиях постоянной работы, учений, перемещений, окружать себя почти дворцовым уютом.

Что на обеде, что на ужине у князя всегда было такое изобилие и изящество сервировки, о котором другие защитники Албазина ранее и помыслить не могли. Секрет крылся в свите Голицына: он привез с собой расторопных слуг, которые мгновенно освоились, наладили поставки дичи, выстроили великолепную кухню и даже умудрялись подавать к столу свежую зелень.

— Пожалуй, съезжу-ка я сперва в Северный речной острог, — сказал Толбузин, поправляя саблю на поясе. — Проверю, как там пушкари обустроились. А к обеду, Василий Васильевич, непременно возвернусь.

Толбузин коротко поклонился и зашагал к лестнице. Обернувшись, Бейтон с гордостью окинул взглядом раскинувшуюся внизу панораму.

Албазин больше не был той деревянной крепостцой, какой его знали еще год назад. За рекордно короткие сроки он превратился в колоссальный, неприступный укрепрайон. Врага теперь встречали не просто грозные стены — по большей части одетые в камень, кирпич и даже невиданный здесь бетон. Врага ждала эшелонированная оборона.

Цепь вынесенных вперед земляных бастионов, соединенных небольшими передовыми острогами, напоминала знаменитые засечные черты на юге России, но с поправкой на передовую инженерную мысль и на артиллерию.

И теперь, когда зимним путем в Албазин доставили еще тридцать тяжелых орудий да батарею, новейших гаубиц-«единорогов» вместе с обученными пушкарями, каждый острог ощетинился убийственной огневой мощью.

Но артиллерией дело не ограничивалось. На подходах к крепости зияли замаскированные волчьи ямы. Четыре кузни в самом Албазине работали день и ночь, исторгая из своего нутра тысячи пудов «чеснока» — страшного оружия против любой конницы.

Стоит вражескому коню или пехотинцу наступить на раскиданные в траве кованые шипы, пробивающие ногу насквозь, — и атака захлебнется в крови еще на дальних подступах.

Не получится отбиться издали, так маньчжурам придется штурмовать сначала первую линию обороны, ложиться костьми на второй, и только потом, если кто-то чудом выживет, они увидят перед собой главные каменные цитадели.

Бейтон проводил взглядом уезжающего Толбузина, тяжело вздохнул и повернулся к Голицыну.

— Нет, Василий Васильевич. Не разумею я китайцев, — покачал головой обрусевший немец. — Нас ведь нынче голыми руками не взять. И до этого стояли намертво, а ведь тогда нас и тысячи не набиралось, да и пушек почитай что не было! А теперь?

Бейтон широким жестом указал на реку.

— По Амуру ходят наши речные корабли с артиллерией. По окрестностям конные разъезды из татар и тунгусов маньчжуров гоняют как зайцев. Казаки от них не отстают, лютуют в набегах. У нас камень, порох, сталь! Почему их богдыхан не договаривается? Зачем гонит людей на верную смерть?

Голицын подошел вплотную к краю башни и устремил тяжелый, проницательный взгляд за Амур, туда, где за лесами лежала империя Цин.

— Потому, Афанасий Иванович, — тихо ответил князь, — что для дракона отступить — значит потерять лицо. А потеря лица для них страшнее потери целой армии. Они еще не утвердились в Китае, а тут проиграть нам, тем паче без боя. Небось и серед ленивых китайцев найдутся те, кто проявит неповиновение маньчжурам. Вот они и желают сковырнуть нас. Да и мы для них, как тот крендель медовый. Столько пушек…