Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

к иным порядкам величин. Он прекрасно знал, что Русское царство, случись большая беда и напрягись оно изо всех сил, способно выставить единовременно и сто пятьдесят, и сто семьдесят тысяч войска с поместной конницей и казачьими полками. Для него тридцать тысяч были просто крупной армией.

А вот местные воеводы, привыкшие к сибирским реалиям, где отряд в триста сабель уже считался грозной силой, способной покорять целые народы, от такой махины невольно ежились.

У Албазина оставалось четырнадцать дней.

Четырнадцать дней бешеной, лязгающей железом подготовки. Да, укрепления были возведены, но предстояло вдохнуть в них жизнь.

Эти две недели слились в один непрерывный гул. По ночам скрытно минировались подходы к передовым бастионам — телеги выезжали за ворота, и сотни пудов кованого «чеснока» веером разлетались в высокую траву и весеннюю грязь, превращая поле в невидимую мясорубку для пехоты и коней. Проводились учения пушкарей: расчеты доводили свои действия до автоматизма, чтобы бить картечью вслепую, по заранее пристрелянным ориентирам.

Далеко в тайгу ушли усиленные конные разъезды из татар и тунгусов с приказом жалить армию Ланьтаня на марше: резать обозы, травить колодцы, убивать фуражиров и не давать спать по ночам. Отправились в свой рейд и диверсанты — недавнее пополнение, знаменитые «птенцы Стрельчина».

Эти люди, скорее похожие на призраков, чем на солдат, получили от Голицына особые, личные указания. Впрочем, они и сами прекрасно знали, в какие кровавые и болезненные точки бить врага.

А потом на переговоры прибыл он. Ляньтань.

Маньчжурский главнокомандующий не выглядел сказочным великаном или свирепым степным батуром. Это был невысокий, сухой человек с пронзительным взглядом стратега и мудреца. Его глаза цепко фиксировали каждую деталь.

Голицын и Толбузин разыграли встречу как по нотам. Парламентеров приняли в самой отдаленной, нарочито скромной передовой крепостице — глухом земляном редуте. Все это было сделано для того, чтобы Ланьтань не смог рассмотреть ни бетонных цитаделей основного укрепрайона, ни истинного количества пушек.

— Я удивлен, — Ланьтань заговорил первым. Вопреки ожиданиям русских, он обошелся без долгих восточных расшаркиваний и цветочных метафор. Он перешел прямо к делу. — Я был в этих краях чуть больше года назад, и здесь не было и половины того, что нарыто сейчас.

Маньчжур окинул взглядом бревенчатые стены переговорной избы.

— Вы должны срыть эту крепость, — ровным, почти будничным тоном продолжил полководец. — Срыть до основания. А мы взамен готовы разрешить вам проход по Амуру. Быть может, даже позволим заходить с товарами в Сунгари. С обязательным таможенным досмотром, разумеется. Соглашайтесь. Москва далеко — год в пути. А Пекин близко. Меньше месяца пути.

Голицын чуть наклонил голову, внимательно слушая гортанную китайскую речь, которую тут же перекладывал на русский толмач. Впрочем, князь уже несколько месяцев усердно изучал язык противника и улавливал суть еще до перевода.

— Я понимаю, славный Ланьтань, что ты, как верный слуга богдыхана, просто обязан был произнести эти слова для протокола, — Василий Васильевич мягко улыбнулся. — Но давай отбросим эти условности. Раз уж мы сели за один стол, давай говорить начистоту. Мы оба знаем, что ничего мы срывать не будем.

Ланьтань медленно поднялся со своего табурета, поправляя тяжелый шелк одеяния. Лицо его оставалось каменным.

— Тогда, к моему глубочайшему сожалению, — произнес он, глядя Голицыну в глаза, — сперва нам придется пролить кровь. Много крови. А уже потом разговаривать. Но беда в том, русский князь, что когда льется кровь, разговаривать уже не хочется. Одним хочется мстить, а другим — добить подранка.

— Глубокая мысль. Истинно так, — кивнул Голицын, даже не думая вставать. Князь небрежно покрутил на пальце перстень с огромным сапфиром. — Но смею тебя заверить, почтенный, что и поражения бывают разными.

Ланьтань замер у дверей. Толмач поперхнулся, но перевел.

— Война — дело темное, — негромко, доверительно продолжил Василий Васильевич. — Если вдруг, в пылу осады, ты, Ланьтань, совершенно случайно совершишь какую-нибудь… скажем так, небольшую тактическую ошибку. Ошибку, которая позволит нам сохранить жизни наших солдат, а тебе — сохранить остатки армии… Я эту ошибку пойму.

Голицын сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и добавил с холодной, деловой интонацией:

— А еще я ее оценю. В очень большое количество отборного серебра.

Ланьтань на секунду замер. Затем уголки его губ едва заметно дрогнули в усмешке. Он не возмутился. Не выхватил саблю от нанесенного оскорбления. Он лишь бросил долгий, оценивающий взгляд на русского дипломата.

Да, он был гордым маньчжуром. И маньчжуры исторически презирали этнических китайцев именно за их повальную, въевшуюся в плоть и кровь коррупцию. Но, как оказалось, хваленая маньчжурская принципиальность и честность работали лишь до того момента, пока им самим не начинали предлагать взятки. Причем взятки имперского размаха — за решение вопросов ценой в тысячи жизней.

Ланьтань ничего не ответил. Он молча вышел на морозный воздух. Но Голицын, оставшись в избе, удовлетворенно отпил вина. Наживка была заброшена. Теперь дракону предстояло решить: попытаться проглотить бетонную крепость или взять серебро и уйти живым.

Полководец Ляньтань отнюдь не был бессребреником. Он не был казнокрадом в привычном, наглом понимании этого слова, не обворовывал собственное войско в открытую, а потому в Пекине считался человеком кристально чистым. Но истина заключалась в другом: он просто воровал изящнее и брал меньше, чем остальные царедворцы. И предложение русского князя глубоко запало в его расчетливый ум.

Однако маньчжурская гордость требовала пробы сил.

— Ты с чего пообещал ему серебро за ошибку? — спросил Талбузин, начиная даже обижаться на то, что с ним не согласована попытка покупки лояльности вражеского полководца.

— А ты видел, каким внимательным и как вел себя толмач китайский? Не прост он… И что услышит? Что за ошибки полководца мы платим? — Голицын устроил урок дипломатии.

— А ведь любое можно принять за намеренную ошибку и тогда…

— Все верно. И тогда Ландуня, поистине неплохого полководца, его обвинят. Солдаты расстроятся, офицеры потеряют дух…

— Ох и хитер же ты, Голицын…

«Был бы поистине хитер, не пойман был бы во время Стрелецкого бунта,» — подумал Василий Васильевич.

Глава 15

Албазин.

18 апреля 1685 года.

Через два дня, на рассвете, когда солнце еще не вступило в свои права и над Амуром висел густой, молочный туман, маньчжурская конница ринулась на штурм.

Они надеялись на внезапность. Но их уже ждали.

Бейтон и Толбузин не зря ели свой хлеб. Еще накануне ночной вылазке казаков удалось взять ценного «языка» из командного состава неприятеля. Пленный, после недолгих уговоров каленым железом, выложил всё. К тому же русские дозорные с башен давно проанализировали перемещения ударных