Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

готова стоять на стороне вашей державы, если это будет служить двум народам — нашему и вашему народу. В моей памяти остаются уроки просвещения и значение знаний: они дают суммарную силу государству, а не просто блеск в зале при дворе.

Мария Казимира говорила еще что-то… Но Петру это было не интересно. Он уставился на картину, где была изображена обнаженная женщина.

— Хм… — многозначительно произнес молодой царь, резко разворачиваясь, понимая, что проявил излишнее внимание к написанному на холсте женскому телу.

Он отошел, но, видно, картинка не давала спокойствия русскому царю.

— Срам-то какой. А цыцки-то маловаты будут, — сделал свое безапелляционное экспертное заключение Петр Алексеевич, с интересом разглядывая пышную обнаженную натуру на привезенной из Европы картине.

Мария Казимира едва заметно усмехнулась, прикрыв губы веером. Она поймала себя на шальной мысли: будь она лет на двадцать моложе, а еще будь этот рослый юнец постарше лет так на пятнадцать — она бы с удовольствием вспомнила, как умеет очаровывать мужчин. Петр сразу показался ей невероятно притягательным. Пусть угловатый, пусть излишне импульсивный и скорый на решения, но от него буквально разило дикой, первобытной мужской силой и властью.

Оторвавшись от картины, Петр Алексеевич развернулся к Марии Казимире. Он сделал всего три гигантских шага, легко покрыв расстояние, на которое любому другому потребовалось бы не меньше пяти, подхватил ручку бывшей польской королевы и весьма галантно поцеловал. Не обслюнявил по старомосковскому обычаю, а лишь вежливо, по-европейски, прикоснулся губами к перчатке.

Тут же строгий, но глубокий дворцовый поклон отвесил Якуб, старший сын Марии Казимиры; следом почтительно склонился и младший, Александр.

А затем Петр замер. Высоченный, широкоплечий, он возвышался посреди залы, словно могучая корабельная мачта, рядом с которой ютилась хрупкая фарфоровая статуэтка — Тереза Кунегунда. Если бы какой-нибудь живописец вздумал запечатлеть эту сцену, контраст получился бы поразительным.

— Мадемуазель, на каком языке вам угодно изъясняться? — решил блеснуть светскими манерами Петр Алексеевич и спросил на французком.

Свой французский он выдал с таким чудовищным голландско-русским акцентом, явно показывая, что картавый язык далек от его основных интересов, что девочка не сдержала легкого, звонкого смешка.

— Я есть немного знать русский. Если Вашему Величеству угодно, то я говорить на русский. Он похож на польский, — с милым акцентом, но очень уверенно ответила Тереза.

— Еще бы! Ведь мы все суть от одного славянского корня, — Петр обрадовался возможности блеснуть недавними уроками истории. — Поляки некогда венедами звались, а мы али антами были, али склавинами!

— Не могу не согласиться с Вашим Величеством. Еще у Геродота есть упоминание…

Петр опешил. Он буквально поперхнулся воздухом. Ему было дико, совершенно непривычно видеть девчонку, которая не просто знала иностранные языки, но и могла свободно жонглировать именами античных историков. Этот цепкий ум подкупал. Это было настолько в новинку, что мгновенно разожгло в юном царе жгучий интерес.

Только теперь, когда Тереза проявила свои — не по годам глубокие! — знания, Петр принялся разглядывать ее внимательнее.

«Девчонка. Что с нее пока взять… пока…», — пронеслось в его голове.

Наружность крайне приятная, порода чувствуется, но ведь совсем дите. Явно не чета тем созревшим, пышнотелым девицам из Немецкой слободы, которых уже вовсю тискал на сеновалах Петр Алексеевич.

Русский государь настолько увлекся, что так бы и продолжил стоять посреди залы, увлеченно дискутируя о Геродоте с этим прелестным ребенком, если бы стоявший позади Федор Юрьевич Ромодановский деликатно, но ощутимо не толкнул его в плечо.

Петр встрепенулся, вспомнив о цели визита, и повернулся к вдове Собеской. На его лице больше не было подростковой непосредственности.

— Ваше Величество, — обратился он к Марии Казимире.

Уже одним этим титулованием он сказал невероятно много. Это был политический жест.

— Я распоряжусь, чтобы в Москве вам воздавали все почести, кои достойны королевской особы. Вашим сыновьям предлагаю принять титулы русских герцогов. О землях и вотчинах не беспокойтесь, сие я вам тоже выделю. Не скажу, что навечно в наследное владение, это дело будущего, но кормиться вашему двору с чего-то нужно. Сверх того, я кладу вам казенный пансион. Скажем… двадцать тысяч рублей в год.

Сумма была астрономической. Да польский двор в лучшие времена получал от сейма меньше денег. А тут… Щедра Россия!

— Это весьма щедро, Ваше Величество, — ровным тоном отозвалась Мария Казимира.

Но в этот раз она не поклонилась. Если уж могущественный русский царь публично признал за ней право называться Королевой, то она обязана соответствовать этому статусу до конца.

Она не была наивной женщиной. Мария Казимира прекрасно понимала, что и она сама, и ее дети отныне становятся участниками сложнейшей геополитической игры. Об этом в тайных письмах предупреждали ее иезуиты.

Святой Престол имел свои виды на подобное развитие событий и отчаянно желал пустить корни в России — державе, которая на глазах наливалась такой силой, что могла одним ударом раздавить Речь Посполитую. Конечно, если русские решат свои проблемы со шведами на севере и турками на юге.

Мария Казимира была готова играть в эту игру. Это всяко лучше, чем прозябать в нищете на европейских задворках, вызывая у монархов лишь снисходительную жалость с приставкой «бывшая».

Закончив с финансами, Петр круто развернулся к стоявшим по стойке смирно польским принцам.

— Ясновельможные паны, а это я к вам обращаюсь! — широкая улыбка вновь озарила лицо государя, когда он посмотрел на Якуба и Александра. — Приглашаю вас на обучение в мою государеву школу, товарищами моими. Ну и в мои потешные полки зачислю, где обучаюсь до сих пор и я сам. Собирайтесь. Поверьте, там вам будет зело интереснее, чем в мамкиных юбках сидеть!

— Благодарю за оказанную честь, Ваше Величество, — сдержанно, но с явным облегчением отреагировал Якуб, понимая, что в этой дикой московитской военной школе ему хотя бы не придется скучать среди пыльных гобеленов.

— Вот и славно, господа герцоги! Жду вас на плацу! — бросил Петр Алексеевич.

Он круто развернулся на каблуках ботфортов и стремительно направился к выходу. Как ворвался в залу неистовым весенним вихрем, так же молниеносно, оставив после себя лишь гуляющий сквозняк и запах дорогого табака, и исчез в дверях.

Мария Казимира, всё это время державшая спину неестественно прямо, позволила себе слегка расслабить плечи. Она посмотрела вслед уходящей свите русского царя и с тихим, полным женского разочарования вздохом проронила:

— И всё? А мы столько готовились, наряды выбирали…

Она думала, что аудиенция окончена, но тут от дверей отделилась монументальная, тяжелая фигура Федора Юрьевича Ромодановского. Князь, оставшийся замыкать процессию, неслышно подошел к бывшей польской королеве.

В его руках обнаружился плотный, роскошный лист белоснежной