Криминалист 7 - Алим Онербекович Тыналин

лет работаю в этом отделении. Знаю всех, от Бреннана до уборщицы. Пил пиво с половиной агентов на этом этаже. Ходил на рыбалку с Сеймуром в Галвестон два года назад. Мы поймали красного окуня, двенадцать фунтов, фотография до сих пор у меня в столе. — Затянулся. — И сейчас ты говоришь мне, что я не могу доверять людям в этом здании.

— Я не говорю, что не можешь. Я говорю доверяй, но проверяй.

— Это одно и то же, Итан.

— Нет. Не одно и то же.

Коул докурил. Бросил окурок на асфальт, растер ботинком. Достал ключи от машины.

— Ладно. Поехали в аэропорт?

— Поехали.

Мы сели в «Форд». Виниловые сиденья раскаленные, как обычно. Кондиционер дал теплый воздух, потом прохладный.

По радио играло кантри, Бак Оуэнс, пел про Бейкерсфилд и железную дорогу. Коул вывернул на Ревир-стрит, потом на хайвэй, в сторону Хобби.

Хьюстон равнодушно растекся за окном, нефтяной, плоский, раскаленный. Торговые полосы, бензоколонки, билборды.

«Голосуйте за Никсона», до выборов осталось десять дней. «Кока-Кола настоящий вкус». Рекламный щит мотеля «Рамада Инн» — «Кондиционер в каждом номере! Бассейн! Телевизор! Шесть долларов за ночь!»

За окном промзона, трубы, горящие факелы, заполненные резервуары. Все то же, что две недели назад, когда Коул вез меня из аэропорта на терминал. Те же заборы, пустыри и тяжелый запах серы и нагретого асфальта.

Коул остановил машину у входа в аэропорт. Заглушил двигатель. Мы молча сидели секунду.

— Спасибо, Ларри, — сказал я. — За все.

Коул протянул руку. Я крепко пожал.

— Удачи, Митчелл, — сказал он.

— Тебе тоже. — Пауза. — Береги себя, Ларри.

Коул посмотрел на меня и кивнул.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел. Закрыл дверцу.

Коул завел двигатель, поднял руку, быстро, мимоходом, даже скорее привычно, как поднимают руку люди, знающие, что увидятся снова. «Форд» тронулся, вывернул на полосу отъезда, влился в поток машин.

Темно-зеленый кузов, антенна рации, техасские номера. Через десять секунд растворился в потоке.

Я вошел в терминал. Через стеклянные двери попал в обитель кондиционированной прохлады. За стойкой «Истерн Эйрлайнз» стояла девушка в голубой форме. Рейс на Вашингтон через час сорок. Билет оплачен из командировочных, квитанция для Дороти у меня в кармане.

Рейс 411, Хьюстон — Вашингтон, Даллес, выход номер три. Сел у панорамного окна, в кресло из оранжевого пластика, привинченного к раме. За стеклом летное поле, «Боинг-727» с голубой полосой «Истерн Эйрлайнз», техники в оранжевых жилетах, заправщик «Шелл».

Я достал из кармана десятицентовик. Подошел к телефонной будке у стены, рядом с автоматом «Фарберуэр» и стойкой с открытками на виды Хьюстона, Галвестон-Бич, космический центр НАСА и нефтяными вышками на закате.

Набрал вашингтонский номер.

— Томпсон.

— Это Митчелл, сэр. Вылетаю в два двадцать. Буду в Даллесе к семи.

— Хорошо. Завтра в девять, мой кабинет.

— Понял, сэр.

— И Митчелл.

— Да.

— Купи мне «Маканудо» в магазине беспошлинной торговли. Аэропортовская, полкоробки. К черту Фельдмана.

— В Хобби нет магазина беспошлинной торговли, сэр. Это внутренний рейс.

Пауза.

— Тогда купи мятных леденцов. И лети уже.

Положил трубку. Я стоял у будки и улыбнулся чуть ли не впервые за две недели.

Прошел к выходу на посадку. Сел в кресло. Боинг за стеклом сиял на солнце, голубая полоса на белом фюзеляже. Объявили посадку. Я встал, взял сумку и пошел к трапу.

За спиной остался Хьюстон, нефтяной, огненный, пропахший серой и большими деньгами. Город, в который я приехал проверить ограбление и уезжал с портфелем, набитым накладными, фотографиями и именами мертвых людей.

Трап. Двадцать ступеней. Дверь фюзеляжа. Салон из синей обивки, запах пластика и табака. Ряд одиннадцать, место у окна. Некурящий сектор, но дым все равно дотянется, как и в прошлый раз.

Стюардесса закрыла дверь. Двигатели загудели. Самолет покатился к полосе.

Я пристегнул ремень и закрыл глаза. Через три часа буду в Вашингтоне.

Самолет оторвался от полосы. Хьюстон ушел вниз, мелькнули крыши, хайвэи, торговые полосы и промзона.

Резервуары превратились в серебристые точки. Факелы — в оранжевые искры. Залив Галвестон остался внизу, мутный, широкий, с баржами и танкерами, похожими на игрушечные.

Потом все скрыли облака.

Три часа в воздухе. За иллюминатором все время облака, потом Аппалачи, бурые и зеленые складки, потом равнина Вирджинии, потом Потомак, серебристая лента в закатном свете.

«Истерн Эйрлайнз» сел в Даллесе в семь вечера. Октябрьский Вашингтон встретил меня температурой пятьдесят восемь градусов по Фаренгейту, и после двух недель хьюстонских девяноста пяти это ощущалось как другая планета.

Я вышел на площадку трапа, и воздух, прохладный, сухой, с запахом мокрой листвы и авиационного керосина, ударил в лицо, как стакан холодной воды. Накинул пиджак. Он понадобился впервые за четырнадцать дней.

Терминал Даллеса с саариненовским бетонным размахом, с изогнутой крышей и панорамными окнами, из-за которых Хобби выглядит как сарай при усадьбе. Багажная лента крутилась быстрее, чем в Хьюстоне, даже ленты в Вашингтоне работали с ощущением столичного превосходства. Я подхватил сумку и вышел через стеклянные двери.

Дэйв стоял у бордюра, прислонившись к синему «Форд Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, наша обычная машина, с ржавчиной на крыльях и двигателем, работавшим исправнее, чем выглядел кузов. Галстук ослаблен, рукава закатаны до локтей, в руке неизменный бумажный стаканчик из кафе терминала. Увидел меня, поднял стаканчик.

— Загорел, — сказал он, оглядывая мое лицо.

— Две недели в Техасе. Там загораешь, даже если сидишь в машине с закрытыми окнами.

— Похож на вьетнамца из тех, что привозят из джунглей. — Он забрал сумку и бросил в багажник. — Как Хьюстон?

— Жарко, громко и пахнет нефтью.

— Звучит как реклама для туристов.

Сели в машину. Дэйв вывернул на подъездную дорогу, потом на Даллес-Эксесс-роуд, в сторону Вашингтона.

Деревья мелькнули вдоль дороги, дубы, клены. Они стояли в полном осеннем убранстве, красные, желтые, оранжевые, как страницы из рекламного буклета автомобильной компании, где «Шевроле» едет по осенней аллее.

В Хьюстоне деревья не меняют цвет. Там два состояния, зеленый и мертвый.

— Рассказывай, — сказал Дэйв. — Томпсон знает, но я нет. Что ты там нашел?

Я рассказал, коротко, без подробностей, которые завтра будут в докладе. Нефть, труба, цистерна. Убитый охранник. Арест водителя и Агилеры. Диккерт мертв. Варгас тоже, погиб при задержании.

Дэйв слушал, не перебивая. Вел машину одной рукой, другой держал стаканчик, время от времени отпивая остывший кофе.

— Двое мертвых в результате расследования, — сказал он, когда я закончил. — Томпсон будет в восторге.

— Томпсон никогда не бывает в восторге. Он бывает недоволен чуть меньше, чем обычно.

— Справедливо. — Дэйв выбросил пустой стаканчик в окно, привычка, от которой я безуспешно пытался его отучить. —