Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

только подпишет себе приговор. Даже в этом коррумпированном мире существуют процедуры и протоколы. Прикончить задержанного в камере — слишком очевидный ход, слишком много вопросов потом.

Так что выберусь отсюда — рано или поздно. И тогда не только Игнатушке, но и всему его роду придёт конец. Без шуток. Я тот ещё злопамятный тип.

* * *

Кабинет майора Грушина был точным отражением своего хозяина — безвкусное помещение с претензией на солидность. Дубовый стол, слишком большой для комнаты, парадный портрет Императора в пышной раме, дешёвая хрустальная люстра, криво висящая на потолке. На стенах развешаны грамоты, многие из которых были получены за выслугу лет, а не за реальные заслуги.

Ксения Елагина стояла посреди этого «великолепия», сохраняя идеальную выправку. Разноцветные глаза смотрели прямо перед собой, будто ей не хотелось задерживать взгляд на хозяине кабинета дольше, чем требовали приличия.

— Елагина! — майор Грушин расхаживал по кабинету, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Пол под его ботинками скрипел, стонал бедолага под таким весом. — По какой причине ты его отпустила⁈ Он же главный ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ!

Последнюю фразу майор выкрикнул, брызжа слюной на документы. Одной рукой он придерживал сползающий китель, а второй требовательно тыкал пухлым пальцем-сарделиной на дверь, за которой увели задержанного Волкова.

— Действую согласно протоколу, господин майор, — Елагина оставалась бесстрастной. — Поскольку вина гражданина Волкова не доказана, а прямых улик против него нет, у меня не было оснований задерживать его на срок более трёх часов без предъявления обвинения.

Грушин фыркнул, сел в кресло и вытянул носовой платок, дабы промокнуть вспотевший лоб. Утро выдалось жарким, а форменный мундир был слишком тесен даже после недавних переделок у портного.

— Не доказана⁈ Даже если он СЛУЧАЙНО оставил нагреватель — это не снимает с него ответственности! — он нервно швырнул платок на стол и потянулся к коробке с леденцами. — И при том, Елагина, если он сбежит, как я буду отчитываться, что преступник был в руках, но мы сами его выпустили⁈

Толстяк яростно разворачивал леденец, но пальцы, толстые как сосиски, никак не справлялись с обёрткой. Наконец, смяв бумажку, он засунул конфету в рот и продолжил, чавкая:

— И вообще! Что там разбираться⁈ Ситуация очевидна! Малец так спешил на гульки, что не выключил нагреватель и сжёг семь домов! Отправить его на север, пусть отбивает рубеж от немцев в холодине, никаких ему больше нагревателей!

Майор затрясся от собственной шутки, довольный своим же остроумием.

— Зато не спалит! Там же лёд кругом, да снежная пустошь! Уха-ха-ха! — как же довольно он хлопал ладонью по столу.

Елагина вздохнула. Её карий глаз потеплел от усталости, а серый, наоборот, похолодел.

— Меру наказания будет определять суд, Вениамин Семёныч, — напомнила она майору об элементарных принципах судопроизводства. — Это не в нашей компетенции. Наша задача — установить истину.

Грушин мгновенно помрачнел. Ой как не любил он, когда ему напоминали о границах его власти, особенно подчинённые. И уж тем более — подчинённые-женщины.

— Ты всегда такая правильная, Елагина, — проворчал он, барабаня сардельками по столешнице. — Всё за правила цепляешься. Вот только службу в таком тоне не построишь. Иногда нужно быть… гибче. Понимаешь, о чём я?

— Вполне, господин майор, — её голос стал только холоднее. — Но предпочитаю придерживаться протокола. Так меньше шансов совершить ошибку. Особенно в деле, которое привлекает столько внимания.

Грушин поморщился — последняя фраза была прямым намёком на повышенный интерес общественности к пожару, уничтожившему половину переулка.

— Ладно, — махнул он. — Езжай, выясняй всё, раз так хочется. Проверяй его алиби, ищи свидетелей. Но малец останется под стражей. И это не обсуждается!

— Как прикажете, Вениамин Семёныч, — Елагина коротко склонила голову в знак подчинения. — Разрешите идти?

— Иди уже, — Грушин потерял к ней интерес, переключив внимание на бумаги, ожидавшие его подписи.

Когда дверь за следователем закрылась, он некоторое время ещё сидел неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем, удостоверившись, что коридор опустел, выдвинул нижний ящик стола и достал сложенный вчетверо лист дорогой бумаги.

Письмо доставили час назад через особого курьера. Майор вздохнул и в который раз перечитал аккуратные строчки, выведенные тонким каллиграфическим почерком:

«Истязайте Волкова, но не убивайте. Я хочу, чтобы он страдал. Оплата в трёхкратном размере.»

Подписи не было, но в этом и не было необходимости. Грушин прекрасно знал, кто стоит за письмом. Этот человек уже не раз пользовался его «услугами». И всегда щедро платил.

Толстяк сложил письмо, спрятал в ящик и запер на ключ. Затем вытащил из кармана мундира лакированный портсигар, достал папиросу и закурил. Дым медленно поднимался к потолку, витая в солнечном свете, проникающем через пыльное окно.

— Интересно, что этот пацан натворил, что им так заинтересовались, — пробормотал Грушин, выпуская кольцо дыма. — Должно быть, что-то личное.

В дверь постучали, и майор поспешно затушил папиросу в чайном блюдце.

— Войдите!

В кабинет заглянул молодой стражник:

— Господин майор, задержанный Волков помещён в камеру номер восемь.

— Хорошо, — кивнул Грушин, пряча блюдце с окурком в ящик. — Пусть сидит. Никаких контактов, никаких посетителей. И скажите Крапивину, чтобы заступил на ночное дежурство.

— Так точно, — стражник козырнул и вышел.

Майор проводил его взглядом и откинулся в кресле. Крапивин был известен своей особой жестокостью к заключённым. И творил её не собственно ручно, а через самых отпетых заключенных нижних этажей. Волкову предстояла нелёгкая ночь.

— Как и было велено, — усмехнулся Грушин, рассасывая новый леденец. — Пацан намучается. Может, даже решит повеситься. Но сначала пусть побудет в тревожном ожидании. Иногда это страшнее самой боли…

Глава 4

Просыпаюсь от громкого металлического лязга — какая-то падла методично колотила дубинкой по прутьям решётки. Открываю глаза и вижу дежурного стражника — не того, что был днём, а нового, с недельной щетиной и шрамом, пересекающим правую щеку. В его маленьких глазках прям читалось удовольствие, которое особо одаренные индивидуумы получают от осознания своей власти над другими.

— Эй, пацан, — прозвучал его скрипучий, сиплый голос. — В твоей камере будет санитарная обработка. Тебя временно переводят в другую.

Сажусь на шконке, разминая затёкшие мышцы. За крохотной форточкой под потолком виднелся клочок ночного неба — тёмно-синий, почти чёрный. Должно быть,