"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

Наконец она подняла черные, запавшие от бессонных ночей глаза и сказала:

— Мой мальчик, я так виновата перед тобой.

Я удивленно нахмурился.

— О чем ты говоришь, мама?

— Все эти годы… я лишила тебя того, что ты любишь больше всего на свете.

— Я люблю тебя, мама. Но я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она опустила взгляд на вышивку и негромко произнесла:

— У этих стен слишком много ушей, Ингве. Прогуляйся со мной к озеру.

Озеро Хиддальмирр простиралось перед нами зеркальной гладью, над которой бледно светились наплывы сталактитов. По‑моему, это было самое красивое место в Нидавеллире. Несущая известняк вода украсила берег причудливыми узорами: беседки и водопады, и каменные птицы, и слоны, и конница, и бесконечные, уходящие вдаль колоннады дворцов. Когда‑то в детстве я придумывал, что вода творит свои скульптуры не просто так. Вода течет из верхнего мира и приносит нам эхо его событий. Поэтому слоны были не просто слоны, а знаменитые элефанты Ганнибала, а конница — конницей бешеного Двурогого Искандера, с которой он дошел до сказочной Индии; дворцы не просто дворцы, а палаты Шехерезады. Мать знала много преданий Митгарта и охотно мне их пересказывала, и порой героям северных саг и дедовских хвастливых историй я предпочитал земных полководцев. Мои приятели ворчали: им‑то вовсе не хотелось запоминать всех этих Юлиев, Ксерксов и Александров, им хватало и нашего, с младенчества знакомого. И только я рвался Имир знает куда…

Мать опустилась на глыбу известняка, которую я прозвал Троном Двалина. Руки ее так и были сцеплены на коленях и все терзали и терзали платочек. На меня она не смотрела. Взгляд ее был направлен туда, где темная поверхность озера сливалась со сводом пещеры.

— Ингве… Ты не любил своего отца.

Вот те раз! Неужели она решилась на пять лет подразумевавшийся разговор? Я немедленно ощетинился.

— А было за что его любить?

— Не перебивай, пожалуйста, — тихо сказала Инфвальт. — Мне и так тяжело.

— Да что ты хочешь мне сказать?!

Мать продолжала смотреть на озеро. Поэтому, наверное — потому, что она так и не решилась взглянуть мне в глаза — поэтому так и окончился наш разговор.

— Драупнир не был твоим отцом. Молчи. Я была молода и глупа, а твой отец… Твой настоящий отец. Он был… он и сейчас, наверное, где‑то есть. Он был всем, о чем может мечтать наивная девочка. Я была так счастлива, когда он впервые мне улыбнулся. Он не сразу назвал своя имя, но с первой встречи я поняла — он не тот, за кого себя выдает. Он всегда менял обличья, как смертные на карнавале меняют маски, или как старая листва в лесу сменяется новой листвой. Возможно, в этом секрет его очарования. Или бессмертия. Я не знаю.

Тут бы мне и схватить ее за плечи, развернуть лицом к себе, затрясти, заорать: «Да кто же он, кто?!» — и тогда не пролегла бы между мной и государыней Инфвальт невидимая стена. Но я стоял молча, будто скованный льдом. Все эти годы, мама, все эти годы…

— Драупнир был очень добр. Я уже носила тебя под сердцем, когда он предложил мне стать его женой — женой князя! И я не смогла ему солгать. Я сказала правду. И он… он согласился признать ребенка своим. Сейчас я понимаю, что лучше бы я смолчала, а еще лучше — отказалась выходить за него. Он сумел простить меня. Но не сумел забыть. И тебя, Ингве, он ненавидел: потому что это было так ясно, что ты не его сын, потому что ты похож на того, другого…

Наконец‑то она обернулась. Встала, протянула руки, взяла мое лицо в свои маленькие жесткие ладони. Я молчал. Мне показалось, что глаза ее блестят от слез — но это могло быть и отражением водных бликов.

— Что же ты молчишь, Ингве? Что же ты не спросишь, как зовут твоего настоящего отца?

Ни слова не говоря, я освободился из хрупкого кольца ее рук и пошел вон. Имя моего настоящего отца она прокричала мне вслед, и звук отразился тысячекратно от сводов пещеры. И свод загудел, как в предчувствии землетрясения, когда дрожат материки и километры суши уходят под воду. Имя захлестнуло меня, как цунами, и поволокло прочь, прочь по широким и узким, освещенным и темным коридорам, через высокие залы, прочь через анфилады комнат, прочь, прочь! Встреченные мной отшатывались.

Хорошо, что Наглинг я прихватил с собой к озеру — будто знал, что домой мне больше не суждено вернуться.

Вы скажете, я так озверел потому, что в одночасье из наследника Свартальфхейма превратился в Хель знает что? Скажете и ошибетесь. Представьте, что всю жизнь вас продержали в темной комнате. Там, за шторами, за железными створами ставней, апрельское солнце играло в лужах, там ветер плясал в свежей весенней листве, там гнулись над миром разноцветные радуги. А вы сидели в четырех стенах и пялились в заросший паутиной угол. Представьте теперь, что на двери не было замка: просто с рождения вам твердили, что малейшее прикосновение этих жарких лучей к вашей коже закончится болезнью или смертью. А так, пожалуйста, выходи. И вы сидели в проклятой комнате и пялились в заросший паутиной угол, потому что боялись — вы смертельно боялись того, что не могло причинить вам не малейшего вреда. Конечно, я слегка сгущаю краски, но благородная Инфвальт угадала правильно. Она всегда понимала меня лучше, чем я сам себя понимал. Мне взбесило не то, что венца Нидавель‑Нирр мне не видать теперь как собственных ушей. Нет, скрутившее меня бешенство имело совсем другую природу.

Над Москвой набрякшие дождем тучи прятали рассвет. В человеческом мире была уже ранняя весна: ведь время в Свартальфхейме и Митграте течет по‑разному. Интересно, что сказал бы на это мистер Дрэйк со своими уравнениями? Я шагал по улице, разгребая ботинками подтаявший снег. Солнце пряталось — снова пряталось от меня за облаками, за смогом, за дымами теплостанций — как будто и оно не решалось показаться мне на глаза. Впрочем, отчасти я и радовался раннему часу. Не уверен, что спешащим на работу прохожим понравился бы мрачный, щетиной заросший мужик, шкандыбающий по Солнцево с мечом наперевес.

Распахнув подъездую дверь, я единым махом взлетел на четырнадцатый этаж. Вытащил из кармана ключи. Вот теперь мой дом, с сегодняшнего дня и впредь — уже единственный. Потому что в доме моего