Таверна «Одинокое сердце» - Стасия Викбурд

— Людмила, подожди! Ты ведёшь себя так, будто увидела призрака. Что не так?

Я остановилась на мгновение, глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Потом, Томас, — прошептала я. — Всё объясню потом. Просто… мне нужно немного воздуха.

Мы отошли в сторону, к небольшому скверику у площади. Я прислонилась к дереву, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Сердце всё ещё колотилось, но постепенно успокаивалось.

Томас молча стоял рядом, не торопил, не давил — просто был рядом, как всегда. И от этого стало чуть легче. Я открыла глаза и слабо улыбнулась ему:

— Спасибо, что не бросил меня там.

— Да брось, — он усмехнулся. — Куда же я без нашей главной волшебницы маринадов?

Его шутка заставила меня рассмеяться — сначала тихо, потом громче. Напряжение отступало, уступая место привычной теплоте дружбы. Но где-то глубоко внутри, в самом уголке души, осталось странное ощущение — будто что-то только начинается. И это «что-то» связано с тем взглядом принца Ариона, с той ночью и с тайной, которую я пока никому не открыла.

Уход с праздника

Я спокойно шла к таверне, оставляя позади шум и веселье ярмарки. Улицы деревеньки были пустынны — все жители собрались на празднике в городе, и это давало мне возможность побыть наедине со своими мыслями. Тишина вокруг казалась непривычной после гомона площади, но в ней было что-то успокаивающее.

Томас хотел пойти со мной, но я мягко остановила его:

— Найди Элиаса, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи, что я устала. Я доберусь сама.

Он посмотрел на меня с тревогой, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но лишь кивнул:

— Хорошо. Но если что — сразу дай знать.

— Обязательно, — улыбнулась я и повернулась, чувствуя, как его взгляд ещё несколько мгновений сопровождает меня, прежде чем он направился обратно к площади.

Дорога к дому шла через лужайки, залитые мягким светом заката. Странно… Таверна за эти несколько месяцев стала мне домом, а Элиас и Томас — родными людьми. Сердце сжалось от этой мысли — как быстро я успела привязаться к ним, к этому месту, к новой жизни. Трава под ногами была мягкой, а воздух наполнен спокойными запахами весны: душицей, чабрецом и едва уловимой сладостью цветущего клевера. Вдалеке перекликались птицы, готовящиеся ко сну, а где-то в траве стрекотали кузнечики.

Я шла медленно, глубоко вдыхая прохладный воздух. Сердце всё ещё билось чуть чаще обычного, но уже не колотилось панически, как на площади. Мысли крутились вокруг встречи с принцем Арионом, и тревога не отпускала:

«Надеюсь, он не узнал меня… Нет, он так смотрел — точно узнал… О, Боже, что теперь делать? Он не должен знать о ребёнке. Ни в коем случае. Королевская семья заберёт его, сделает наследником, а меня… Что будет со мной? Станут ли они вообще считать меня матерью? Или объявят, что дитя незаконнорождённое, и отберут его сразу после рождения? А если решат, что я представляю угрозу? Что тогда?»

Я обхватила себя руками, будто пытаясь защититься от этих мыслей. Ладони слегка дрожали, и я сжала их в кулаки, стараясь унять дрожь. Воспоминания о той ночи снова всплыли перед глазами — его взгляд, голос, тепло рук… Тогда всё казалось таким простым, таким естественным. Но теперь, когда я увидела его среди блеска короны и знамён, стало ясно: между нами пропасть. Он — принц, а я — просто помощница в таверне.

«Нужно держаться подальше. Нужно защитить ребёнка — от всех дворцовых интриг, от чужих амбиций, от судьбы, которую ему могут навязать…» — повторяла я про себя, словно заклинание. Но внутри всё сжималось от страха и беспомощности.

Но вдруг я остановилась как вкопанная.

Меня охватило ледяное предчувствие — будто кто-то кричит от боли, зовёт на помощь. Я замерла, прислушиваясь не к звукам, а к чему-то внутри себя, к той тонкой нити магии земли, что связывала меня с таверной, с её стенами, с каждым растением, что я вырастила во дворе. В груди защемило, а по спине пробежал холодок.

И тут я подняла голову.

Над крышей «Одинокого сердца» клубился чёрный дым.

Он поднимался в небо неровными клубами, густой, едкий, зловещий. На фоне закатного неба — алого, как плащ принца Ариона, — он выглядел особенно пугающе. Дыхание перехватило, в горле встал ком.

Паника на мгновение сковала меня, но я тут же взяла себя в руки. Тишина вокруг казалась ещё более пронзительной: обычно здесь слышалось щебетание птиц, жужжание пчёл, скрип калитки… Теперь же только треск где-то внутри здания нарушал мёртвую тишину. Запах гари, резкий и удушающий, уже доносился до меня, смешиваясь с весенними ароматами и делая их горькими.

«Нет… Только не это…» — прошептала я про себя, и глаза защипало от подступивших слёз.

Я бросилась вперёд. Ноги будто налились свинцом, но я заставляла себя бежать. Страх за таверну, за друзей, за всё, что мы создали, придавал сил.

Кричала, что есть мочи:

— Пожар! Помогите! Горим!

Голос дрожал, срывался, но я повторяла снова и снова, озираясь по сторонам в надежде увидеть хоть кого-то, кто мог бы помочь. В груди бушевала буря эмоций: ужас, отчаяние, вина за то, что оставила всё это без присмотра… Но поверх всего этого поднималась решимость: я не позволю огню уничтожить наш дом. Не позволю.

Пожар в таверне

Я бежала к таверне, спотыкаясь на неровностях тропинки, задыхаясь от дыма и отчаяния. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто вросли в землю, но я заставляла себя двигаться вперёд, сквозь жгучую пелену слёз и едкий дым.

— Пожар! Помогите! Горим! — кричала я снова и снова, срывая голос. Моё отчаяние эхом отдавалось в пустой деревне, но мой голос тонул в безмолвии пустынных улиц. Все были на ярмарке, никто не слышал моих криков — никто не придёт на помощь.

Огонь уже охватил крышу «Одинокого сердца» — яркие оранжевые языки пламени лизали деревянные балки, а треск горящего дерева звучал как стон умирающего существа. Сердце разрывалось от боли: это был не просто дом. Для меня таверна была живым существом — добрым, мудрым, заботливым. Она приняла меня, когда я оказалась в чужом мире, дала крышу над головой, тепло и надежду.

— Дорогая, родная моя, — прошептала я, глядя на объятые пламенем стены. — Держись… Пожалуйста, держись!

Голос дрогнул, в груди что-то надломилось. Я почувствовала, как по щекам покатились слёзы — горячие, бессильные.

Я бросилась к колодцу, схватила ведро, опустила его