Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков

Глава 11

Утро в особняке началось с привычного шума — Василий гремел посудой на кухне, Арина спорила с Лилей о том, кто первый займёт ванную, а за окном моросил мелкий осенний дождь, который начался ещё ночью и, похоже, не собирался заканчиваться. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стёклам, размывая очертания деревьев за окном, и от этого света в комнате было серым, каким-то нерешительным, будто само небо не знало, стоит ли ему просыпаться.

Я проснулся затемно, как всегда, и долго лежал, глядя в потолок, перебирая в голове вчерашние разговоры — с Бродиславом о фабрике, с Вероникой о школе, с Ариной о её мастерской. Кристалл первого барона лежал в пространственном кармане, и я иногда ловил себя на мысли, что чувствую его там — не магией, нет, чем-то другим, более древним, будто камень был живым и ждал своего часа. За окном светало медленно, нехотя, и я позволил себе ещё немного полежать, слушая, как Василий хлопочет на кухне.

Алиска спала у меня в ногах, свернувшись тугим пушистым клубком, и иногда вздрагивала во сне — наверное, охотилась за кем-то. Я осторожно выпростал ноги из-под одеяла, стараясь её не разбудить, но она всё равно открыла один глаз, посмотрела на меня сонно и снова закрыла.

«Рано ещё», — пробормотала она мысленно, и голос её был сонным, тягучим, как патока. «Спи».

«Не могу», — ответил я так же, беззвучно.

«Тогда иди завтракать. Василий уже на кухне, и, кажется, он решил накормить всех блинами. Я чувствую запах».

Я усмехнулся, сел на кровати и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Василий действительно уже гремел посудой — звуки доносились снизу, приглушённые, но отчётливые, и к ним примешивался запах топлёного масла и свежего теста. Старый слуга никогда не спал долго, считал, что «барину нужно свежее с утра пораньше», и был свято уверен, что без его завтрака весь мой день пойдёт наперекосяк.

Я накинул халат, сунул ноги в домашние тапки и вышел в коридор. В доме было тихо — только половицы скрипели под ногами да где-то внизу звякнула чашка. Комнаты девушек были закрыты, и я не стал их будить — пусть спят, успеют, тем более что до выезда в академию оставалось ещё около часа.

Василий встретил меня в столовой с подносом в руках, и вид у него был такой торжественный, будто он собирался не завтрак подавать, а принимать парад. На столе уже стояли тарелки, чашки, блюдце с мёдом, маслёнка с золотистым маслом и стопка блинов, которые только что сняли с печи — тонких, кружевных, с хрустящими краями. Пахло корицей, топлёным маслом и чем-то ещё, тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где пекут хлеб по утрам и где каждая вещь помнит своих хозяев.

— Доброе утро, ваше благородие, — Василий поставил поднос на стол, поправил салфетку, отодвинул стул. — Выспались?

— Выспался, — я сел, взял блин, свернул трубочкой. — А ты?

— Да куда мне, старику, — он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. — Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи шила, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять — не угомонятся, даже когда спать пора.

— Они не спали?

— Не-а, — Василий покачал головой, и его подбородки заходили ходуном. — О чём-то шептались, голоса серьёзные были. Я не подслушивал, конечно, но стены в этом доме тонкие, сами знаете.

Я не стал спрашивать, о чём именно они шептались, — если нужно будет, скажут сами.

В столовую начали спускаться девушки. Арина появилась первой — в халате, с растрёпанными рыжими волосами и заспанным лицом, она ещё не проснулась окончательно и двигалась на автопилоте. Она села на своё место, взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, поморщилась — наверное, обожглась — и поставила чашку обратно на блюдце.

— Доброе утро, — пробормотала она, протирая глаза.

— Доброе, — я пододвинул ей блюдце с блинами. — Ты поздно легла.

— Не спалось, — она пожала плечами, взяла блин, но есть не стала — просто держала в руке, глядя на него рассеянным взглядом. — Думала много. О разном.

— О чём, например?

— Да так, — она отмахнулась. — О делах. О мастерской. О том, что скоро зима, а мы ещё не всё подготовили.

Лиля, вошедшая следом, молча села напротив и взяла чашку с чаем, грея ладони о горячий фарфор. Она выглядела задумчивой, но я не стал спрашивать — если нужно будет, скажет сама.

Завтрак прошёл в тишине, только Василий изредка ворчал о том, что «молодёжь не высыпается» и что «барину нужно тепло одеваться, потому что осень на дворе». Я слушал вполуха, кивал, доедал блины и думал о предстоящем дне.

В машине, по дороге в академию, дождь усилился, и дворники едва успевали счищать воду с лобового стекла, оставляя за собой мокрые полосы, которые тут же затягивало новой водой. Арина всю дорогу молчала, глядя в окно на мокрые поля и редкие деревья, мелькавшие за стеклом. Лиля сидела рядом со мной и иногда поглядывала на меня, но тоже молчала.

Когда мы въехали на территорию академии, я сразу заметил, что здесь что-то происходит. Обычно пустынный двор перед главным корпусом был заполнен студентами — они стояли группами, о чём-то оживлённо спорили, кто-то бежал к доске объявлений, расталкивая локтями толпу. В воздухе висело то особенное напряжение, которое бывает перед большими событиями, когда все ждут чего-то важного и никто не хочет пропустить момент.

— Что там случилось? — спросила Арина, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Сейчас узнаем.

Мы направились к главному корпусу. По пути нас обгоняли другие студенты, и я слышал обрывки разговоров — «Кубок», «первокурсники», «турнир в столице». Арина ускорила шаг, и я едва поспевал за ней.

У доски объявлений действительно было не протолкнуться. Студенты толпились, пытаясь прочитать текст, написанный крупными буквами на плотной бумаге. Кто-то уже записывался в списки участников, кто-то просто обсуждал шансы, и в этом гуле голосов было трудно разобрать отдельные слова.

— Пробьёмся, — сказала Арина и, не дожидаясь ответа, начала расталкивать толпу локтями.

Я пошёл за ней, и через минуту мы уже стояли у самой доски, читая объявление.