Зазеркальная Империя. (Трилогия) - Андрей Юрьевич Ерпылев

оказали особенного влияния на чудовищ и упырей из кошмарных сновидений. Они, правда, стали чуть менее реальными, как бы плоскими, но теперь до смерти тоскливыми… Просто невыносимо было нескончаемыми часами брести, проваливаясь по колено в скользкий, как льняное семя, песок, за медленно, не оборачиваясь уходящей за горизонт Леной, никак не реагировавшей на оклики, чтобы, вскочив в холодном поту, убедиться, что на часах нет и двух ночи, и снова проваливаться в сон, возвращаясь к безысходной и бесконечной погоне…

Пробовал ротмистр по русскому обычаю глушить кошмары водкой, однако, словно бы получив дополнительную силу от алкогольных паров, те становились еще невероятнее, чем прежде. Александр в них боролся с какими-то совершенно фантастическими монстрами, тонул то в ледяной, то в огненной трясине, участвовал в шабаше запрудивших Дворцовую площадь мало чем отличавшихся от чертей совершенно маргинальных типов под предводительством какого-то пожилого, невысокого, лысоватого и картавого субъекта, почему-то посреди огромной толпы отплясывавшего канкан на крыше старомодного бронеавтомобиля начала прошлого века, оттягивая большими пальцами рук подтяжки мешковатых брюк…

Пару дней ротмистру никак не давал прийти в себя вообще странный и непонятный сон.

Начала он не помнил или помнил очень смутно, но оставалось какое-то тягостное чувство: то ли случившейся неприятности, то ли какой-то неудачи. Потом появилась девочка. Лица ее Александр не видел, но твердо знал, что это девочка, маленькая девочка, лет пяти-шести. Определенно незнакомая и никогда ранее не виденная. Смутно помнилось, как Бежецкий с ней где-то ходил, как будто гулял, а потом она попросила взять ее на руки, надела ему на палец кольцо (причем Александр точно знал, что оно серебряное, но почему-то мягкое, будто из пластилина или воска, и он боялся его сжать, чтобы не помять ненароком). Он спросил девочку, куда ее нести, но она буднично так сказала (это он помнил дословно): “На небеса”. Александр удивился и ответил ей, что не умеет летать, но она спокойно пояснила, что это очень просто. Нужно всего-навсего поднять вверх руки, и полетишь. Он послушался, и вот они вместе медленно поднимаются в воздух…

— Сначала мы летим невысоко, и под нами проплывают какие-то дома, улицы. Я вижу внизу Лену, кого-то еще, вспоминаю, что она должна вскоре приехать, и стремлюсь к ней, но девочка удерживает меня: “Не надо, Инка ей расскажет”, и мы продолжаем медленно лететь.

Когда Александр рассказывал все это духовнику, у него мороз бежал по коже. Отец Алексей внимательно слушал, кивая.

— Мы поднялись уже очень высоко. Я чувствую, что все-таки, не заметив этого, смял кольцо и продолжаю комкать его, словно комочек глины. Я пугаюсь, что упаду — ведь для меня это основа моего полета, волшебство, — но девочка говорит, что кольцо больше не нужно, забирает его и почему-то прячет в небольшой полиэтиленовый мешочек с застежкой, вроде тех, в которых хранятся лекарства. И верно — мы продолжаем лететь как ни в чем не бывало.

Вдруг, я даже не замечаю как, наш полет заканчивается. Мы в каком-то парке с тропическими деревьями. Кругом пышные пальмы, еще какие-то деревья, множество бассейнов, по-моему, фонтаны, песчаные дорожки. Все это удивительно ярко, красиво, напоминает виденную когда-то давно черно-белую фотографию не то Сочинского, не то Батумского дендрария. Одним словом, субтропики пятидесятых-шестидесятых годов. Но тут все реально и в цвете. Пока мы летели, было светло, а теперь потемнело, деревья выделяются на фоне совершенно темного грозового неба, но грома не слышно и молний не видно. Мы опускаемся, и я, чтобы девочка не ушиблась, как-то неловко приземляюсь на локоть.

Девочка указывает мне на руку и говорит: “Ты выпачкался”. Я — в белой рубашке с длинными рукавами, типа свадебной. Смотрю на рукав и вижу, что он запачкан черной грязью, хотя в парке кругом золотистый песок. Я плюю на ладонь и пытаюсь оттереть грязь, но никак не получается. Я зачерпываю пригоршню воды из плещущегося рядом у ног бассейна. Вода желтоватая, как в летнем пруду, теплая. В ней плавают водные растения. Какое-то сладкое чувство, ощущение счастья.

Я никогда не видел в реальности водяных лилий, но знаю, что это они, хотя вижу их только краем глаза. Бассейн мелкий, хорошо видно песчаное дно. Я продолжаю очищать рукав. Девочка (я ее уже не вижу, слышен только голос) говорит мне, чтобы я целиком залез в воду и искупался, но я боюсь, так как знаю, что не умею плавать. Девочка настаивает, и голос ее разительно меняется, становясь резким, сварливым, неприятным. Я замечаю, что мои босые ноги увязают по щиколотку в грязи, которая откуда ни возьмись появилась на месте дорожки. Она противного желто-бурого цвета, в ней попадаются какие-то корни. Я вспоминаю, что в детстве читал о тропических лесах, о том, сколько в такой грязи может быть всяких червей, пиявок и прочих паразитов. Я брезгливо поджимаю пальцы и вижу, что грязь действительно кишит червями, а один впивается мне в ступню. Девочка настаивает, чтобы я залез в воду, но я в ужасе отказываюсь, потому что если в грязи такое, то что может быть в воде?

Я просыпаюсь. Только-только светает. Сердце колотится. Обычно плохие сны снятся, когда спишь на левом боку, но, так как я переворачиваюсь на него, значит, сон мне приснился на правом. Я стараюсь уснуть снова, но все равно, хоть и затуманенным сознанием, пытаюсь анализировать сон. Приходит не догадка, а какое-то знание, что странный парк — райский сад, девочка — мой ангел, бассейн — река Иордан (не знаю почему, но это уверенность), а грязь на рукаве — мои грехи. Я отказался ступить в воду и очиститься, значит, не видать мне райского сада, и я стану добычей могильных червей. Это очень плохо. Мне кажется, что я скоро умру или случится что-то плохое с кем-то из моих близких. Муторно продолжать.

Духовник долго молчал, а потом произнес, опустив глаза:

— Грехи наши тяжкие, сын мой. Молись, молись…

* * *

Задумавшись, Александр не заметил, как кто-то вошел в кабинет, и поднял голову от бумаг, только услышав какой-то вопрос. Какой, не расслышал.

— Да?

Перед ротмистром стояла секретарша нового шефа, миловидная полька средних лет Гражина Стоковская.

— Что вы сказали, мадам?

Пани Стоковская снова что-то начала говорить, но вдруг ее глаза, и без того огромные, округлились до невозможных пределов, она, охнув, зажала рот ладошкой и отшатнулась к двери. Александр проследил за взглядом дамы и с изумлением увидел в своей руке, сжатой так, что побелели костяшки пальцев, собственный револьвер со взведенным курком…

С трудом успокоив