Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Милютин пометил его, — сказал Тарасов, и голос его на фамилии сел. — В журнале записал одно слово: «повторно». Что он тут увидел, не знает никто. Мы этот ствол разве что на зуб не пробовали.

Я снял перчатку и положил ладонь на кору. Кора была холодная, в смерзшихся чешуйках. Под ней, глубоко, чуялось то ровное, слабое, что живет в любом дереве и после смерти: остаточная память материала, гул, различимый лишь магией. Я стоял так с минуту, и комиссия стояла за моей спиной, и я спиной же чувствовал, как они переглядываются.

[Не торопись, милый. Дай я посмотрю твоими глазами на срез. Так. Теперь на пробойные каналы. Ближе. Еще ближе, к самой стенке канала.]

Я наклонился к высверленному отверстию, будто принюхиваясь, и услышал, как сзади кто-то хмыкнул. Стенка канала была гладкая, восковая, и по ней, на самой границе видимого, шла тончайшая седина: волосяные трещинки, не глубже лакового слоя на старой скрипке.

[Вот оно. Милый, слушай меня внимательно, я расскажу тебе то, чего эти господа скорее всего не знают. У этой породы есть изъян. Редчайший. Если по стволу ударить сильным электрическим разрядом, снаружи не останется ничего: ни ожога, ни следа и изнутри дерево будет продолжать выдерживать любые испытания. Но внутри его связки уже будут надломлены, и есть одно сочетание условий, при котором этот надлом скажется: предельная влажность и жар градусов от пятидесяти и выше. Тогда оно трескается и рассыпается за часы. В природе такого сочетания не бывает, поэтому об изъяне не знает почти никто. Но, похоже, этот их эксперт, Милютин, свое дело хорошо знал.]

Я медленно выпрямился. Ветер тянул вдоль палубы, хлопал брезентом на дальней башне военного корабля, и чайка, спланировав, села на верхний ствол соседней вязанки, посмотрела на нас и закричала.

— Игнатий Богданович, — сказал я. — Вопрос. Куда этот лес должен пойти? В каких условиях ему работать?

Тарасов переглянулся с длинным в клетчатом пальто.

— Этого я вам сказать не могу. Назначение груза закрытое.

— Хорошо, спрошу иначе. Возможна ли в месте его работы горячая влажная среда? Пар, кипяток, температура выше пятидесяти градусов?

Пауза вышла длинной. Длинный в клетчатом смотрел на меня, чуть склонив голову. Тарасов открыл папку, закрыл ее, не заглянув, и сказал совсем другим голосом после паузы:

— Возможна. Продолжайте.

— Тогда я предлагаю проверку. Вырежьте из этого ствола два бруска, одинаковых, рядом друг с другом. Один отложите как есть. Второй выдержите час в горячем влажном жару: пар, кипяток, что угодно. Потом сломайте оба и сравните усилие.

Тишина. Комиссия прикидывала, кто первый возьмет на себя труд объяснить дилетанту очевидную глупость. Первым взял этот труд Тарасов.

— Петр Алексеевич. Что это за проверка такая? Варить дерево? Это вам не картошка!

— Не сработает — вы ничего не потеряете и сможете правомерно меня осмеять и выгнать, — пожал я плечами. — Я понимаю, звучит смешно. Но вы меня звали как отчаянную меру. Позвольте мне быть отчаянной мерой до конца: проверка стоит два бруска и час времени.

Длинный в клетчатом что-то негромко сказал Тарасову, я уловил знакомую по прошлой жизни английскую речь. Тарасов пожевал губами.

— Оборудование развернуто на четвертом грузовом, — сказал он. — Автоклав там есть. Хорошо. Мещерский, распорядитесь.

Один из штатских с саквояжем ушел, придерживая шапку от ветра. Двое матросов в синих бушлатах принесли лучковую пилу с блестящим, хитро разведенным полотном, и принялись выпиливать бруски прямо из пробного окна на помеченном стволе.

Было заметно, что дерево пилится очень тяжело: полотно вязло, матросы менялись, матерясь, через каждые минут пять.

Пока резали и носили, я попросил показать мне ведомость: сколько всего стволов, как размещены. Тарасов, поколебавшись, папку раскрыл. Тысяча двести сорок стволов на пяти кораблях, поштучный реестр, у каждого номер, выжженный на торце под воском. Милютин успел пройти два корабля из пяти. Пометок «повторно» в его журнале стояло одиннадцать.

Час ожидания я провел с пользой: ходил вдоль вязанок и проверял торцы, простукивая их камертоном. До полного овладения этим сложнейшим прибором мне было еще далеко, но такие вещи, как отличение плохого от хорошего, причем уже не только в плане артефактов, мне уже были доступны.

Комиссия ходила за мной, сперва вся, потом им наскучило, и при мне остались Жаров и, на удалении, Вешний, который не столько присматривал, сколько присутствовал ради интереса.

Вернулся Мещерский. По его лицу все стало ясно раньше слов: он нес оба бруска, вернее то, что от них осталось, перед собой на вытянутых руках и еще с десяти шагов начал говорить.

— Игнатий Богданович, я такого не видел. Контрольный ломается на приборе при семистах сорока, как и должен. Пареный я отламывал руками. Руками, Игнатий Богданович! Труха-трухой, будто он гнил год…

Остатки бруска пошли по рукам. Дошел кусок и до меня: легкий, еще теплый, с виду совершенно прежний. Я несильно сжал его пальцами и он хрустнул с сухим бумажным звуком, почти без усилия.

Тарасов держал обломки на ладони, смотрел на них, не мигая, и я видел, как за его казенным лбом проворачиваются жернова мыслей.

— Как, — сказал он наконец. — Как вы это увидели? И что вообще с этим стволом произошло?

Я пояснил то, что мне рассказала Лавка про электричество, после чего добавил:

— Игнатий Богданович, в плане того, как я это понял, мне придется просить у вас снисхождения. Метод мой держится на фирменном артефакте, и раскрывать его устройство я не стану, это мой хлеб. Могу показать, как он работает, на деле. Мне нужны любые десять стволов на ваш выбор.

Стволы выбирал длинный в клетчатом, и выбирал с умом: из разных вязанок и с разных концов палубы. Я снова взял в руки камертон, который убрал при появлении Мещерского.

Ключ-резонатор Апостофина на вид был скромен и при других обстоятельствах вполне мог вызывать у зрителей снисходительные усмешки, но после успешного эксперимента уже никому не было смешно. Я прижал ножку к торцу первого ствола, ударил по вилке ногтем.

Звук пошел в дерево и вернулся. Этот был нормальный. Здоровый ствол отвечает долго и ровно, с легким дребезжанием на «Ля» пятой октавы. Первый, второй, третий…

На четвертом стволе отзыв споткнулся. Гул был тот же, но в нем дребезг сместился с «Ля» на «До», и прибавилось легкое эхо.

— Порченый, — сказал я.