Начало пути - Игорь Алмазов

Я поднял голову.

Он стоял и глядел на меня сверху вниз, и в лице у него не было ни насмешки, ни злобы, а было что-то куда хуже.

— А то ведь, господин подлекарь, бывает и по-другому, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Бывает, что человек лежит и зовёт, а к нему не идут. Всю ночь не идут. Вы-то этого не помните, да?

Он подождал секунду, а потом добавил:

— А я помню.

И отошёл.

Я остался сидеть на палубе с корпией в руках.

Вот оно, значит, что.

Никакого доноса. Никакой подлости, никакого рапорта и никаких счётов. Всё оказалось и проще, и хуже, чем я думал. Теперь, кажется, я понимал, почему с Наумшиным отношения так паршиво сложились.

Прежний Вершинин не пошёл на помощь. Кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь, в чьём теле я теперь нахожусь, не пришёл. Не смог. Или побоялся — крови, темноты, того, что придётся что-то делать, а он ничего не умел и валился в обморок от одного вида раны.

И кто это был, и что с ним сталось, я не знаю до сих пор.

А Наумшин знает.

Я домотал повязку Дроздову, велел ему сидеть тут и не вставать и поднялся с колен.

Драки больше не было. Люди расходились по своим делам с той поспешностью, с какой расходятся, когда понимают, чего избежали. Двое из наумшинской артели остались помочь мне довести Дроздова до трапа, и один из них, ни на кого не глядя, взял у меня из рук жестянку с водой и понёс её сам.

Помирились они, конечно, ни на грош. Зато сегодня никого не выпороли.

* * *

За мной пришли через полчаса.

— Вершинин. К капитану.

На ют я поднимался и думал, что вот сейчас и спросят про драку.

Головнин стоял у наветренного борта, заложив руки за спину, и смотрел вверх, на паруса. Рядом с ним я увидел вахтенного офицера и Литке.

Я стал в стороне, как положено, и с полминуты меня попросту не замечали.

За эти полминуты я насмотрелся довольно.

Капитан на ходу оказался совсем другим человеком, чем тот, что принимал меня в каюте. Он почти не говорил. Он глядел вверх, потом на воду за бортом, потом опять вверх, и по этому взгляду палуба приходила в движение сама.

— Грота-брас.

Одно слово. И наверху уже бежали, и уже тянули, и через минуту парус встал иначе, и шлюп пошёл ровнее. Я никакой разницы не углядел вовсе. Он же углядел её с юта.

Потом к нему подошёл Филатов с докладом.

— Ваше высокоблагородие, по бакштагам плотник полагает…

— Плотник мне сам доложит, — сказал Головнин, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Вы, Никандр Иванович, отвечайте за свою вахту. У вас на баке нынче люди дрались.

Филатов на секунду замер.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Разобрались своими силами.

— Разобрались, — повторил капитан. — Без вас.

И всё. Больше он ему не сказал ни слова, и, по-моему, это было хуже любого разноса, какой я слыхал в своей жизни. Филатов постоял, поклонился и отошёл, и лицо у него оставалось совершенно спокойным, а вот шею над воротником залило краской.

Вот тебе и покровительство, подумал я. Сосед, друг, спаситель из плена — кто он там ему такой. А получил при всех так, что помнить будет неделю.

Значит, слухи не врут. Своих он держит крепче чужих.

Я слышал, как устроена власть Головнина.

Она тут абсолютна. Настолько абсолютна, насколько это вообще возможно. И, как мне кажется, капитан и должен быть таким.

— Вершинин, — вдруг позвал меня он.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

Головнин повернулся ко мне, и я в первый раз увидел его вблизи на ходу. Ветер, солнце, прищур, и глаза те самые, экзаменаторские.

Про драку он не спросил вовсе.

— Сколько у меня людей нынче не годны?

Вот тут я собрался.

— Лежачих на палубе десять, ваше высокоблагородие. Ещё десятка полтора держатся, но работать толком не могут. Почти все из последних партий.

— К походу выправятся?

— Почти все, ваше высокоблагородие, — я говорил быстро, потому что понимал, что второго такого случая может не быть. — Дозвольте пояснить, отчего я так полагаю.

Он молча качнул подбородком.

— Морская дурнота проходит у человека сама, по мере привыкания, обыкновенно за две-три недели, и это не зависит ни от крепости человека, ни от его старания. Кто послабее, обвыкнется раньше, кто здоровее — позже. Единицы не привыкают никогда, и вот их надобно распознать в первый месяц и не тащить с собой вокруг света.

— Как распознаете?

— По еде и по питью, ваше высокоблагородие. Опасен не тот, кого рвёт. Опасен тот, кто перестал пить и есть. Такой за неделю высыхает, слабеет, а после хватает всякую болезнь, какая мимо идёт. С них и мрут.

Головнин слушал, глядя на меня в упор.

— Что предлагаете?

— Гнать наверх. Всех до единого, кто может стоять. Внизу, в духоте, человеку вдвое хуже, а на воздухе легче. И заставлять работать руками. И следить, чтобы каждый ел сухарь и пил воду, хоть по глотку, хоть силой. Жалеть их сейчас, ваше высокоблагородие, значит терять их через месяц.

Он молчал долго.

— Литке, — сказал он наконец.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Слышали?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Передайте по вахтам. Лежачих с нижней палубы гнать наверх, ставить к делу. Кормить и поить всех с рук, кто не может сам, — Головнин снова поглядел на меня. — Вершинин, к вечеру подадите мне поимённый список: кто нынче не годен и кого вы считаете негодным вовсе.

— Слушаюсь.

Он уже отвернулся к парусам, и я собрался идти, когда он договорил, не поворачивая головы.

— И вот что. Драку на баке кончили вы?

— Я, ваше высокоблагородие. Там раненый был, я его подобрал, а прочие разошлись сами.

— Разошлись сами, — повторил Головнин совершенно тем же голосом, каким минуту назад говорил с Филатовым.

И ничего не прибавил.

Я поклонился и пошёл вниз.

Он видел. Он видел всё с самого юта: и драку, и то, кто её остановил. И я думаю, знает даже то, как я тащил Скородумова по кормовому трапу. Просто он не считает нужным говорить о том, что и так знает.

Страшноватый человек. И, пожалуй, единственный тут, кого я пока понимаю до конца.

* * *

К закату мы легли на обратный курс.

Кронштадт вырастал из воды медленно. Люди устали и подобрели, как всегда добреют после первого трудного дня. Матюшкин прошёл мимо меня и кивнул, и