Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин

— это немало,» — думал он. — «За семь дней в восемьдесят пятом мы перекрыли весь третий цех и запустили новую линию. С нуля. При том что половина бригады ушла в запой после получки».

«Здесь — четверо. Нин, Хава, Угур и я. Шубур — загадка».

«Нинъурта — хозяин. Значит, ключи от дома — у него. Браслеты — у него. Выход — через него или мимо него».

Желоб был заделан. Жуков встал, осмотрел работу. Ровно. Держаться будет.

Постоял ещё секунду у стены. За ней — тишина. Нинъурта ушёл куда-то вглубь.

«Семь дней,» — решил дед. — «День первый уже идёт».

Взял инструмент и пошёл докладывать Шубур.

- - — -

Вечером дед сел в угол двора и стал думать системно.

Системно — это значит не просто «всё плохо» и не «надо что-то делать». Системно — это значит сначала инвентаризация. Что имеем. Что не работает. Где брак заложен изначально, а где — приобретённый.

Жуков был прораб. Прорабы начинают с дефектной ведомости.

Итак. Заводской брак серии Лулу.

Первое — спина. У всех. Дед огляделся: вон Хава тащит корзину — наклоняется осторожно, придерживает поясницу. Вон работник из соседнего дома — хромает, но не от травмы, просто так ходит, с детства. Нин как-то обмолвилась: «у нас у всех спина». Как будто нормально. Как будто так и должно быть.

Не должно.

Здоровый молодой организм — спина не болит. Если болит с рождения у всех поголовно — это не природа. Это конструктивное решение. Кто-то сидел над чертежом и думал: вот здесь ослабим. Вот здесь сделаем точку износа. Чтоб сгибался, но не слишком. Или так: у обезьян спина не болит, они если и ходят, то на четвереньках. Это как если прикинуть что обезьяна — жигуль, то выпрямляем обезьяну — вместо нагрузки масоой на все четыре колеса получаем нагрузку кардан и два задних. И все сочленения. Хана подшипникам. В смысле суставам.

Второе — роды. Рожают тяжело, долго, с потерями. Повитухи есть при каждом доме — работы хватает. В шахте умерли две за полгода в родах. Это если не считая детей.

«Так бывает».

Не должно быть.

Видение из цилиндра показывало: первые серии вообще не могли рожать. Потом исправили — дали эту способность. Но с ограничением: тяжело, опасно, не всегда. Дали — и тут же подрезали. Даже в этом — двойное дно.

Третье — короткий век. Здесь дед мог сравнивать. Сам прожил семьдесят девять лет и считал это нормой, хотя и жаловался на здоровье последние двадцать. Здесь — люди к сорока выглядели как в его мире в восемьдесят. Пятьдесят — редкость. Старики. Они были, но мало, и все с видом сильного удивления что ещё живут.

Запланированное устаревание.

В двадцать первом веке так делали смартфоны. Батарея рассчитана на два года, потом ёмкость падает, телефон тормозит, пользователь идёт в магазин за новым. Производитель не виноват — гарантийный срок вышел. Всё по плану. Тачки. Движок сточился, капремонту не подлежит. Шмотки. Рвались через две стирки. За новыми более модными на маркетплейс шагом марш.

Только здесь вместо смартфона — человек. И вместо маркетплейса — новая партия из инкубатора.

«Та же схема,» — думал Жуков. — «Просто масштаб другой и материал живой».

Четвёртое — серия TI. Стерильность. Умнее других, лучшая память, быстрое мышление — и всё это обрывается на одном поколении. Следующее начинает с нуля. Нельзя накопить, нельзя передать, нельзя построить что-то длиннее одной жизни.

Хава сидела в другом конце двора, перебирала какие-то зёрна. Дед смотрел на неё.

Умная. Быстрая. Всё схватывает на лету — он видел это в разговорах, в том как она работает, как слушает. И вот это всё — в никуда. Потому что кто-то решил: достаточно. Не передавай. Замри на одном поколении.

Зло брало: это как если смотришь на чертёж и видишь, что брак не случайный, а намеренный, и подписан, и согласован.

Дед перевёл взгляд на свои руки.

Молодые руки. Крепкие. В теле, которому от силы двадцать пять. Только знания — его, старые, накопленные. И вот этот набор — руки плюс голова — вышел у них за рамки спецификации.

«Если я ГМО,» — мысль пришла снова, не первый раз за день. — «И если брак заложен намеренно — значит, его можно найти и убрать. По одному пункту. Методично».

Он поймал себя на том, что смотрит на правую руку и думает: а рядом с ней — где бы третья разместилась? Чуть ниже, с внутренней стороны предплечья? Или от плеча отдельно?

«Стоп,» — осадил он себя. — «Семь дней. Потом».

Но мысль не ушла. Легла на дальнюю полку — и осталась там лежать. Терпеливо.

Хава подняла голову. Посмотрела на него через двор.

— Ты чего сидишь? — спросила она.

— Думаю.

— Опять?

— Работа такая, — сказал дед. — Положено думать иногда.

Хава хмыкнула и вернулась к зёрнам.

Жуков встал. Размял спину — ноющую, привычную, «конструктивно заложенную».

«Ничего,» — подумал он. — «Это тоже — потом».

- - — -

Угур пришёл после полудня.

Возник в проёме двора как всегда — тихо, с краю, будто проверил сначала, что можно входить. Левую ногу тянул. Огляделся, нашёл деда взглядом.

Жуков кивнул — коротко, в сторону угла. Там не слышно.

Угур понял без объяснений. Подошёл, сел рядом на каменный бортик. Достал что-то жевать из-за пояса — маленький кусок лепёшки. Жевал молча.

Дед смотрел на двор. Нин была у западной стены, перебирала инструмент. Хавы не видно — ушла куда-то с утра по поручению Шубур.

— Угур, — сказал Жуков негромко. — Слушай внимательно. Говорить буду один раз.

Угур перестал жевать. Смотрел прямо перед собой — но дед уже научился читать его внимание. Слушает.

— Нас хотят убить. Меня, Нин, Хаву. Тебя, скорее всего, тоже — раз привезли вместе. Срок — семь дней. Нинъурта получил приказ. Не знаю, почему не замочили сразу.

Тишина.

Угур жевал. Медленно. Один раз. Проглотил.

— Знаю, — сказал он. Данные из генома надо сохранить. Транслятор сломался, послали новый. С Нибиру. Задерживается.

Дед посмотрел на него.

— Откуда ты…

— Слышал. — Угур чуть повёл плечом — правым, левое не поднималось нормально. — Здесь стены тонкие.

«Значит, не я один подслушиваю,» — подумал Жуков. — «Хорошо. Значит, обсуждать долго не надо — сразу к делу».

— Выход есть? — спросил дед.

Угур помолчал.

Это была не та пауза, когда человек не знает. Это была пауза, когда человек знает