Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

Медленно. Сантиметр за сантиметром. Как жук выбирается из банки с патокой.

Она вылезла. Сама. Без буксира, без матюков. Просто выгребла на сухой участок, отряхнулась от грязи и поползла дальше.

Я улыбнулся.

— Мирон! — заорал я в рупер (мы их поставили перед выездом, примитивно, но эффективно). — Что там у вас?

— Нормально! — донеслось в ответ, хотя голос парня дрожал от напряжения. — Температура в норме! Сцепление держит! Грязь в катки набилась, но сальники чистые!

Вот оно. Сальники. Те самые войлочные кольца, проваренные в масле, о которых мы спорили до хрипоты. Они работали. Грязь не прошла.

Третий день встретил нас каменным крошевом.

Мы вышли на перевал. Здесь дороги не было даже в теории. Только осыпи, валуны размером с собачью будку и острые осколки скал, готовые распороть гусеницу, как консервную банку.

Анна вела машину агрессивно. Я видел, как «Ефимыч» прыгает на камнях. Его кренило так, что казалось — вот-вот ляжет на бок.

Я ехал следом, сжимая рычаги от напряжения. Каждый удар отдавался в позвоночник, несмотря на сиденье. Меня швыряло по кабине, как горошину в погремушке.

Но впереди идущий танк… плыл.

Да, его трясло. Но гусеницы облизывали валуны, катки ходили ходуном, отрабатывая неровности, а корпус оставался относительно стабильным. Рессоры. Те самые рессоры, которые Ефим Черепанов выковывал лично, закаляя по особому рецепту.

Они гнулись и скрипели, стонали, но не ломались. Они гасили удары, которые должны были разнести ходовую в щепки.

На привале, когда мы остановились перевести дух и проверить крепеж, Анна вывалилась из люка. Она пошатывалась, держась за бок.

— Жива? — спросил я, подавая ей флягу.

— Относительно, — она сделала жадный глоток. — Синяков будет… На бал такой лучше не показываться. Но, Андрей, ты чувствовал?

— Что?

— Как она держит дорогу! Я думала, на том валуне мы перевернемся. А она просто… просела и выровнялась. Мирон там летает по отсеку, конечно, но машина идет.

Мирон выбрался следом, потирая ушибленное плечо. Но лицо его светилось счастьем мазохиста-инженера.

— Записал! — сообщил он, тыча в журнал. — «Рессоры выдержали. Ничего не погнулось, не треснуло. Нужно установить поручни для людей, иначе они могут кончится раньше машины».

— Мягкие подлокотники, — добавила Анна, массируя локоть. — И спинку повыше.

— Будет сделано, барыня, — хмыкнул я. — Люкс-класс, все дела.

Но четвертый день приготовил нам главный экзамен.

Болото.

Настоящая уральская топь. Сверху — веселенький зеленый мох и редкие чахлые березки, а внизу — черная бездна, готовая сожрать всё, что тяжелее лягушки.

Фома остановился.

— Дрянное место, Андрей Петрович, — сказал он. — Трясина. Объезжать надо верст десять.

— У нас испытания, Фома. Танки грязи не боятся.

Я дал знак Анне. Она кивнула.

«Ефимыч» пошел на топь.

Сначала всё шло неплохо. Гусеницы с широкими траками держали машину на поверхности ковра. Но потом, прямо посередине гати, мох не выдержал.

Раздался чавкающий звук, похожий на вздох великана. Корма танка ухнула вниз. Нос задрался. Гусеницы беспомощно крутанулись, выбрасывая фонтаны жидкого торфа, и машина села на брюхо.

Плотно и капитально.

Я заглушил свой двигатель и выскочил наружу. Сердце колотилось где-то в горле. Болото — это не грязь. Болото засасывает. Если сейчас не вытащим — засосет и ищи-свищи.

— Трос! — заорал я Фоме. — Цепляй к моему! Будем дергать!

Но тут двигатель «Ефимыча» снова взревел. Анна не глушила мотор.

Я подбежал ближе, увязая по колено в жиже.

Из люка доносилась такая французская речь, что гувернантка Анны, услышь она это, умерла бы от разрыва сердца на месте.

— …

Она врубила самую низкую, «ползучую» передачу, которую мы сделали на всякий случай, для буксировки тяжестей.

Гусеницы начали вращаться. Очень медленно.

Они не срывали верхний слой, не рыли себе могилу. Они цеплялись за жижу, прессовали её под собой, создавая опору из уплотненного торфа.

Машина задрожала. Она была похожа на зверя, попавшего в капкан и решившего отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.

Корма чуть приподнялась. Потом снова осела.

— Давай! — заорал Мирон, высунувшись из люка. — Давай, родная!

Анна играла газом виртуозно. Она раскачивала многотонную махину в вязкой среде, ловя резонанс. Вперед-назад. Вперед-назад.

И вдруг с чпокающим звуком, словно пробка вылетела из бутылки с шампанским, вездеход дернулся вперед. Гусеницы нащупали что-то твердое — корягу, корень или камень — и оттолкнулись.

Машина поползла. Медленно, натужно воя, разбрасывая грязь веером, она ползла к твердому берегу.

Когда она выбралась на сухое, Анна заглушила двигатель. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только писком комаров и треском остывающего металла.

Люк открылся.

Анна сидела, откинувшись на спинку сиденья. Руки у неё тряслись так, что она не могла снять перчатки. Лицо было бледным.

— Записал? — спросила она хрипло, не оборачиваясь к Мирону.

— За… записал, Анна Сергеевна… — пролепетал Мирон.

— Что записал?

— «Проходимость по болоту возможна. При грамотном управлении…»

— При грамотном? — она нервно рассмеялась. — Напиши: «При наличии стальных яиц у механика-водителя и божьей помощи».

Я подошел к ней. Протянул руку.

— Ты как?

Она посмотрела на меня.

— Выпить хочу. Водки.

— Будет тебе водка. На Лисьем.

Мы вернулись на Невьянский завод через неделю.

Наши машины выглядели так, словно прошли Крым, Рым и медные трубы. Металла не было видно под слоем засохшей глины, торфа и копоти. Борта ободраны ветками, на броне — вмятины от камней.

Но они ехали.

Мы въехали в ворота своим ходом, гордо лязгая гусеницами.

Нас встречали как космонавтов. Архип выбежал из кузницы с молотом в руках. Кузьмич ковылял следом, забыв про свой ревматизм. Ефим Черепанов стоял, прижав руки к груди, и смотрел на своего «Ефимыча» так, как отец смотрит на сына, вернувшегося с войны живым.

Мы заглушили двигатели, стравив пар. Тишина накрыла двор.

Мирон выбрался из люка первым. Он был похож на трубочиста, но в руках держал заветный журнал.

— Ну⁈ — крикнул Ефим. — Как оно? Живой?

Мирон откашлялся и открыл журнал.

— Докладываю! — голос его звенел. — Проехали сто двадцать восемь верст. Средняя скорость — восемь верст в час. Максимальная — пятнадцать.

Он перелистнул страницу.

— Поломки: перегрев котла — устранено охлаждением. Люфт правой гусеницы — подтянуто на месте. Срыв трех болтов крепления брони — заменено. Загрязнение смотровых щелей — протерто тряпкой.