Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

class="p1">Ящик наполнялся пугающе быстро. В первый день туда улетела треть всех заклепок и добрая половина пальцев для гусениц. Мужики выли, матерились, плевались, но к вечеру третьего дня до них начало доходить. Проще сделать один раз нормально, чем три раза переделывать под злобным взглядом Архипа и моим ехидным комментарием про кривизну рук и генетику.

Рама ползла по рельсам.

Это было похоже на рождение какого-то доисторического ящера. Сначала голый скелет из труб на первой тележке. Его толкали к следующему посту. Там на него набрасывали «мясо» — катки и оси.

Я метался между постами, как челнок в ткацком станке.

— Ефим! — кричал я, перепрыгивая через груду обрезков. — Что с втулками? Почему простой?

— Бронза, Андрей Петрович! — Ефим, черный как черт, вытирал пот со лба. — Литейщики халтурят, поры идут!

— Не принимать! Тормози всю линию, пока не дадут чистое литье! Пусть переплавляют хоть до второго пришествия! Качество — закон!

На пятый день мы вошли в ритм. Сарай превратился в живой организм. Стук молотков, шипение пара в пробных цилиндрах, лязг металла — всё это слилось в единую музыку. Тележки катились по рельсам уже уверенно, без затыков.

На посту клепки стоял грохот, от которого, казалось, вылетают пломбы из зубов. Там обшивали корпус бронелистами. Я настоял на броне. Тонкой, но броне.

— Мирон! — я поймал младшего Черепанова у верстака с редукторами. — Что с шестернями?

Парень сидел, обложившись чертежами Анны, и проверял каждый зуб штангенциркулем.

— В норме, Андрей Петрович! — гаркнул он, сияя глазами. — Цементация прошла идеально. Звенит, как хрусталь! Пятно контакта по центру!

— Ставь!

К десятому дню в конце «конвейера» стояло нечто, от чего перехватывало дыхание.

Это был уже не «Ерофеич». И даже не «Ефимыч 2.0». Это был серийный образец. «Объект № 3».

Он был еще ниже. Приземистее. Рубленые грани брони, широкие гусеницы, каждый трак которых был отлит из марганцевой стали и подогнан так, что при движении они не лязгали, как ведро с гайками, а сыто щелкали, как хорошо смазанный затвор винтовки.

— Красавец… — выдохнул Кузьмич, проходя мимо и поглаживая холодный бок машины. — Чистый зверь.

К концу второй недели наступила тишина.

Сарай вымели. Инструмент разложили по местам. Посреди цеха стоял Он. Готовый, пахнущий победой.

Мы собрались вокруг. Я, Архип, Ефим с Мироном, Анна, Кузьмич и еще десяток мастеров, которые эти дни не видели своих семей.

Все молчали. Слышно было только, как где-то под крышей бьется муха.

— Заливай, — скомандовал я.

Голос прозвучал хрипло. Я откашлялся.

— Заливай воду, Ефим. Разводи пары.

Ефим кивнул. Лицо у него было торжественное, как на иконе. Он открыл люк танка (да, танка, чего уж там скромничать) и начал подавать воду. Мирон уже возился у топки, укладывая отборный антрацит.

Чиркнуло огниво. Запахло дымком.

Мы ждали. Это самое мучительное — ждать, пока стрелка манометра соизволит оторваться от нуля и поползти вверх. Металл начал потрескивать, расширяясь от тепла.

— Одна атмосфера… — доложил Мирон, не сводя глаз с прибора. — Две… Четыре…

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Если сейчас где-то засвистит, если лопнет шов или потечет сальник — это будет провал. Позор. Крах всей идеи унификации.

— Шесть атмосфер! — голос Мирона дрогнул. — Рабочее! Держит!

Я выдохнул воздух, который, кажется, держал в легких последние десять минут.

— Проверяй предохранительный.

— Травит штатно! — Мирон дернул кольцо, и струя пара с веселым свистом ударила в потолок.

Я повернулся к Анне. Она стояла рядом.

— Твоя машина, — сказал я тихо. — Твой редуктор. Тебе и выводить.

Она посмотрела на меня с благодарностью, кивнула и легко вскочила в кабину.

Лязгнул рычаг. Зашипел пар, поступая в цилиндры.

Машина вздрогнула. Не дернулась конвульсивно, как первые прототипы, а именно вздрогнула, пробуждаясь от сна. Гусеницы натянулись.

— Пошла… — прошептал Архип.

И она пошла.

Мягко и плавно. Почти нежно. Без того душераздирающего скрежета, к которому мы привыкли. Цилиндры работали ровно: пух-пух-пух-пух. Мерное, уверенное дыхание стального зверя.

Анна вывела вездеход из ворот. Солнце ударило по листам металла, заставив машину засиять.

Она сделала круг по заводскому двору. Гусеницы вгрызались в землю, оставляя четкий, красивый след. Развернулась на месте — «танковый разворот», одна гусеница вперед, другая назад. Машина послушно крутанулась вокруг своей оси.

И остановилась прямо перед нами.

Анна открыла люк и выглянула. Лицо у неё было перемазано сажей, но глаза сияли ярче, чем прожектора.

И тут двор взорвался.

Я даже не понял, кто начал первым. Наверное, Гришка-подмастерье. Он заорал дурным голосом и швырнул шапку в небо.

— Ур-р-ра-а-а!!!

Подхватили все. Мастера, кузнецы, литейщики. Выбежали бабы из столовой, начали махать фартуками.

Архип, старый медведь, сгреб Кузьмича в охапку и начал тискать, приговаривая: «Пошла, родимая! Пошла!»

Я стоял и улыбался как идиот. Усталость навалилась гранитной плитой, но это была счастливая усталость.

Я нашел глазами Черепановых.

Ефим стоял чуть в стороне, вцепившись в плечо сына. Он смотрел на машину, и по его закопченным щекам текли слезы. Он их не вытирал. Он просто смотрел на творение своих рук, которое было совершенством. Крепостной мужик, который всю жизнь ковырялся в железе по указке барина, вдруг понял, что создал чудо.

Мирон что-то шептал ему, улыбаясь во весь рот:

— Тятя… Тятя, гляди… Мы сделали… Серийно, тятя! Как из пушки ядра! Один к одному!

Я подошел к ним.

Шум вокруг стих, словно люди почувствовали момент.

Я положил руки им на плечи. Тяжело и веско.

— Ефим Алексеевич. Мирон Ефимович.

Ефим вздрогнул, повернул ко мне мокрое лицо. Он попытался спрятать глаза, отвернуться, стыдясь своей слабости, но я сжал плечо крепче, не давая уйти.

— Не прячь глаза, мастер, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Тебе стыдиться нечего.

Я кивнул на дымящего паром зверя.

— Это ваша машина, Черепановы. Не моя. Я дал идею, я дал чертежи, я орал и топал ногами. Но железо — ваше. Душа в ней — ваша. Вы её родили.

Ефим всхлипнул, уже не скрываясь.

— Андрей Петрович… Да как же… Мы ж только…

— Вы построили первый в России серийный механический транспорт, — перебил я его. — И если когда-нибудь историки напишут про это — а они напишут, я обещаю, — то там будут стоять ваши имена. Черепановы. Запомните этот день. Сегодня вы перестали быть просто механиками. Сегодня