Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

Я посмотрел на неё — упрямую, чумазую, невероятно красивую в этой своей дикой свободе — и расхохотался. Искренне и громко, запрокинув голову к темнеющему небу. Эхо метнулось к лесу, спугнув сонную ворону.

— Черт с тобой, Демидова! Уговорила. Будет тебе свадьба на прииске.

Она подвинулась ближе, уселась поудобнее, прижавшись плечом к моему боку.

— Представь… — зашептала она мечтательно. — Мы выставим длинные столы прямо во дворе. Застелим белыми скатертями. Вдоль периметра поставим факелы — много, сотню, чтобы светло было как днем. Архип зажарит мясо на вертеле! Игнат наденет парадный мундир с крестами и встанет у ворот, как швейцар, только с шашкой.

— И казаков со штуцерами выставим, — подхватил я, заражаясь её идеей. — Салют дадим. Из всех стволов. Чтобы в Невьянске стекла задребезжали.

— А венчать… — она запнулась. — В городе мы официально, в соборе. А здесь… Я хочу, чтобы Елизар благословил. По-старому. Хлебом и солью.

— А отец Пимен пусть молебен отслужит, — добавил я.

Аня тихо засмеялась.

— И еще… Я слышала, как маленькая Анютка, радистка наша, поет. Вечером, когда дежурство сдает. У неё голос, Андрей… чистый, как ручей. Я хочу, чтобы дети из школы пели. Хор. Не церковный, а наш, живой.

— Хор так хор. Тихону Савельевичу задачу поставлю, пусть репетируют.

Мы замолчали. Тема гостей висела в воздухе. Губернатор Есин приедет, куда он денется. Опперман, если будет в краях, тоже не упустит случая поглядеть на наш «механический балаган». А вот Демидов…

— Дядю придется звать, — сказала Аня, словно прочитав мои мысли.

— Придется. Это политика. Если не позовем — обида на всю жизнь, и опять война. А так… пусть видит. Пусть видит, что ты счастлива, и что мы сила. Может даже после венчания фуршет короткий в его особняке сделать, уважить.

Она не ответила. Я почувствовал, как её голова опустилась мне на плечо. Дыхание стало ровным и глубоким. Она бормотала что-то про цветы — полевые, ромашки, не надо роз — но слова становились всё тише и неразборчивее.

Через минуту она спала.

Я сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Нога затекла, спина ныла, но я чувствовал себя самым богатым человеком на земле. Не из-за золота, которое мы мыли пудами. Не из-за машин. А из-за этого момента.

Ради таких вечеров стоило пройти через смерть. Стоило позволить медведю разодрать себя в двадцать первом веке, чтобы очнуться здесь, в девятнадцатом, и найти это.

Над тайгой высыпали звезды — яркие, колючие и огромные, каких не увидишь в городе из-за смога. Где-то в лесу ухнул филин. Под навесом остывал «Ерофеич», издавая редкие, уютные щелчки металла. Механический зверь тоже спал.

Я осторожно, стараясь не трясти плечом, дотянулся до своей куртки, лежащей рядом, и укрыл Аню. Она что-то пробурчала во сне и уткнулась носом мне в шею.

Я закрыл глаза и просто слушал тишину.

Глава 15

Спать я не мог.

Нежность момента, когда Аня заснула у меня на плече, была прекрасна, но она же и разбудила во мне инженера. Мозг, вместо того чтобы отключиться и наслаждаться тишиной, щелкнул невидимым тумблером и запустил на полную катушку генератор идей. Это проклятие любого технаря: стоит решить одну задачу, как на её месте, подобно головам гидры, вырастают две новые.

Мы научили «Ерофеича» ходить. Мы заставили его ползать по болотам и карабкаться по камням. Двадцать таких машин к весне — это сила. Это мощь. Это заявка на победу в масштабах тайги.

Но физику не обманешь.

Я осторожно, стараясь не разбудить Аню, взял ее на руки и аккуратно отнес на кровать. Она что-то сонно пробормотала и свернулась калачиком. Я накрыл ее одеялом и тенью скользнул в контору.

Зажёг лучину так, чтобы свет был мягким, не режущим глаза. Достал из ящика стола чистые листы бумаги. Карандаш привычно лёг в руку.

Гусеницы — это хорошо. Но гусеницы — это трение. Это сотни шарниров, каждый из которых жрёт энергию. Это сопротивление грунта. Чтобы перевезти тонну груза на гусеницах, нужно сжечь уйму угля. На короткие дистанции, по бездорожью, до прииска — отлично.

А если дальше?

Если нам нужно тащить руду с Волчьего Лога на Невьянский завод сотнями тысяч пудов? Если нам нужно будет вывозить лес? Или, чем чёрт не шутит, перебрасывать людей на Алтай не за месяцы, а за…

Я закрыл глаза.

В памяти всплыла картинка из прошлого. Не из этого века, а из моего. Бесконечная, уходящая в горизонт сияющая лента. Стук колёс. Ритмичный, успокаивающий перестук: та-дам, та-дам…

Железная дорога.

Здесь, в девятнадцатом веке, она казалась чем-то сродни полёту на Луну. Чугунка уже существовала кое-где в Англии, да и у нас на заводах катали вагонетки вручную или лошадьми. Но полноценная паровая тяга…

Я провёл первую линию. Горизонт.

Над ним — силуэт. Не приземистый танк, а вытянутое, дымящее чудовище. Паровоз.

Рука сама начала набрасывать эскиз. Колёса. Большие и ведущие. Сцепной вес. Рельс. Трение качения ничтожно мало по сравнению с гусеницей. Один котёл, мощностью как у «Ерофеича», на рельсах утащит не одну телегу, а десяток. Двадцать.

Я начал чертить профиль рельса. Двутавр. Широкая подошва, чтобы не врезалась в шпалы, узкая головка. Шпалы — дерево, благо его у нас завались. Лиственница. В болото её, и она только крепче станет, окаменеет лет через пятьдесят. Под шпалы — щебень. Балластная призма. Дренаж. Вода должна уходить, иначе пучение грунта зимой порвёт полотно как нитку.

Уголь у нас свой, антрацит. Значит, топка должна быть широкой и глубокой, чтобы обеспечить хорошую тягу и сжигание.

Теперь колея.

В России будущего будет пять футов. Знаменитая «русская колея». Но сейчас стандартов нет. Царскосельскую дорогу построят шестифутовой. А мне что делать? Строить широкую здесь, в горах — это лишние земляные работы, лишний вес, лишние радиусы поворотов.

Я прикинул. Узкоколейка. Три с половиной фута? Или даже 750 миллиметров? Нет, слишком узко, неустойчиво для тяжёлых грузов. Остановимся на трёх с половиной футах. Чуть больше метра. Золотая середина. Дешевле строить, проще вписывать в кривые среди скал, а грузоподъёмности для руды и леса хватит за глаза.

Снова карандаш зашуршал по бумаге.

Цилиндры. Горизонтальные. Прямая передача через шатун на ведущие колёса. Никаких редукторов, никаких сложных коробок передач, как на вездеходе. Чистая механика пара. Сзади — тендер.