Аптекарь - Дмитрий Чайка

— А ты в курсе, что меня служба безопасности Петра Львовича Ольденбургского приняла сразу после нашей прогулки? — спросил я. — Мне сказали, что если я еще раз около тебя проявлюсь, то конец мне. Прикопают и фамилию не спросят. Я им сказал, что народ снага-хай фамилиями не пользуются, но меня уверили, что на ощущения это никак не повлияет.

— Врешь! — выдохнула она в трубку.

— А еще они мне сказали, что у тебя мужика никогда не было, — поддел ее я.

— Хм, не врешь, — смутилась Маринка. — Я про это даже подружкам не рассказывала. А то смеяться будут. И зачем это людям его высочества?

— В вашей школе прислугу для лордов эльфов готовят, — завил я. — И непременно из девственниц. Поэтому мне категорические рекомендовали ничего постороннего в тебя не совать. Хотя для меня это совсем не постороннее, наоборот даже… Кстати, вам какие-нибудь напитки дают?

— Дают, — уверенно ответила Маринка. — Растворы витаминов для волос и кожи.

— Не пей, — посоветовал я. — Вас там обрабатывают чем-то. Перстень на пальце у старухи — это амулет. Он внушаемость повышает. Ты когда обо мне вспомнила? Сегодня? Наверное, у тебя перерыв в занятиях, вот и отпустило немного.

— Да, у нас перерыв в пару дней, — ответила она растерянно. — Да быть такого не может, ты чушь какую-то говоришь. Какая еще прислуга? Там, на Авалоне, меня сказочная судьба ждет. Я буду в настоящем замке жить, видеть прекрасных существ, наслаждаться искусством и архитектурой…

— Тут что-то не то, — сказал я ей. — Остерегайся, Марин.

— Чушь! — решительно повторила она. — Все, не звони мне больше! И в школу не приходи! Хириль говорит, что нам нельзя встречаться со всякими мужланами. Это исказит наши тонкие тела, и высокие господа нами побрезгуют. Их окружает только то, что исполнено истинного совершенства. А я понемногу становлюсь такой. У меня даже родинки исчезли, и кариес на левом нижнем клыке сам собой прошел. Понял? Все, прощай, неудачник!

— Ну, прощай, — я послушал гудки в трубке и пробормотал. — Я скакала за вами три дня, чтобы рассказать, как вы мне безразличны. Интересно, мне хоть одна нормальная баба в обоих мирах попадется? Или у всех будет запредельно тонкая душевная организация и запредельно высокий базовый минимум? Ладно, раз уж я не сплю, то пойду-ка на работу.

У меня осталось не так много времени. Мне нужно отработать несколько рецептов, которые я нашел в старых книгах. У меня только один шанс победить в следующем бою — противопоставить свою алхимию магии Зоотерики. А то, что я выделывался перед Шерханом — это голый понт. Нет у меня пока ничего. По сравнению с мощью секты, которая столетиями набирала свои знания и опыт, я дырка от бублика, ноль без палочки, пирожок с никто. Лилит меня одним ударом на тот свет отправит.

Я вышел на улицу. Сейчас начало июня, и по городу летит тополиный пух, который визжащая от восторга пацанва жжет, бросая в него горящие спички. Я и сам таким был, причем дважды. Пух горит с невероятной скоростью, оставляя на асфальте вместо воздушно-белой кучи правильный черный круг. Мальчишки орут от восторга и бегут к следующей горке пуха, который ветер собрал для них в каком-нибудь углу. В земщине за такое уши оборвут, а в сервитуте на это всем плевать. Мы и так каждый день на лезвии бритвы танцуем, незачем тратить нервы на пустые переживания. Когда ходишь руку об руку со смертью, то чувствовать жизнь начинаешь совсем по-другому. Так что пусть малышня позабавится.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» жила своей обычной жизнью. Гоблины в оранжевых жилетках прислонили метлы к стене, решив слегка зарядиться волшебным нектаром, от которого уже почти неделю никто не откинул копыта. В этот раз они не танцевали, а обступили Юру Хтоня, который наяривал на гитаре, выдавая в эфир:

— Хо-ба! Хо-ба! Девки у ограды-ы!

Чуть не трахнули мента, а ему не нады-ы!

Я даже глаза закатил в разочаровании. Ну, совсем беда с русским языком у нашего районного панка. Видимо, здесь ноосфера давала сбой, и проникновение информации шло с серьезными искажениями. Впрочем, гоблинам нравилось, и они дружно хлопали в ладоши, хохоча, как дети. Эта мелкая зелень вообще на редкость простой народ. Они, как я слышал, даже новости по телевизору смотрят и верят тому, что там говорят. А это как бы свидетельствует об определенном уровне интеллекта.

Я иду, наслаждаясь каждым вдохом. Елки-палки! А ведь через неделю с небольшим меня может разорвать на куски звереющая от крови кошка. Тут поневоле начнешь ценить каждый листик, что распустился на сиротливом клене, чудом уцелевшем около моей аптеки.

Дзынь!

— Привет, теть Валь, — сказал я, с нежностью глядя на этот центнер любви и заботы, который сначала зацеловал меня, а потом едва не сломал ребра. Здоровая она все-таки баба.

— Ой, Вольтик, — сказала она, когда прекратила заботливо кудахтать. — У меня аж сердце не на месте было. Думала, ты уже все, отбегался, зелененький!

— Да нет, — махнул я рукой. — Еще неделю меня никто не убьет. Не переживай.

— Да ты умеешь успокаивать, как я погляжу, — глупо похлопала она глазами. — Ладно, если захочешь, расскажешь. Не буду лезть к тебе. Ты в последнее время страсть, до чего деловой стал. В рецептурном поработать пришел?

— Ага, — ответил я, надевая халат.

— Доля твоя, — она поставила на стол глухо звякнувший мешочек. — Хорошо идет товар. Бабы просто косяком прут. У меня соседка в управе работает, так сказала, что у нас в сервитуте разводы на убыль пошли.

Дзынь!

В аптеку вошла знакомая мне старушка в кокетливой соломенной шляпке и с монструозным револьвером на поясе. Та самая, которая у меня аспирин покупала. Ну, я и решил клиентоориентированность проявить. Показал, так сказать, что мы тут всех покупателей в лицо помним.

— Вам аспирин, сударыня? — спросил я, и та гордо фыркнула.

— Мне «Неваляшку». Три, — и она положила деньги на прилавок.

— А вам зачем? — я так растерялся, что ляпнул первое, что пришло в голову.

— Хам! — гордо отвернулась старушка, схватила пузырьки и вышла, от души хлопнув дверью.

— Ты мне тут торговлю не порть! — тетка Валя погрозила похожим на сосиску пальцем. — Это ж постоянный клиент! Эх, молодежь! Никакого уважения к старости! Да у нее дети выросли, внуки выросли, деда своего она в том году схоронила. Может женщина хоть перед смертью для себя пожить?

— Ухожу! Ухожу! — поднял я перед собой руки и бочком проскочил в